Попаданка для дракона. Проклятье заброшенной пекарни

Глава 23. Старуха знает больше.

Лилиан

Я иду по темнеющей деревне, и с каждым новым шагом страх все туже сжимает горло. Тропинка к дому старухи петляет между покосившихся изб. Ветер шевелит мою юбку, будто пытается остановить.

Не ходи, вернись, пока не поздно, — вторит подсознание.

В окнах то там, то здесь вспыхивают огоньки, но они кажутся мне чужими, холодными, словно они осуждающе смотрят мне вслед.

Дом старухи стоит на отшибе, заросший крапивой и чертополохом. На крыльце стоят десятки синих бутылей, выставленных в ряд. Они мерцают в последних лучах заката, и мне чудится, что внутри что-то шевелится.

Я замираю перед дверью. Рука отказывается подниматься, чтобы постучать. Я как околдованная стою на пороге и боюсь сделать следующий шаг.

— Заходи, милая Лилиан, не топчись на месте. В ногах ведь правды нет, — раздается изнутри ее хриплый голос. Сердце пропускает удар.

Вытягиваю руку вперед, чтобы коснуться двери, но она со скрипом открывается сама.

Делаю неуверенный шаг в полуразрушенную избу. Внутри пахнет сушеными травами, воском и чем-то кислым. Как прокисшее молоко, смешанное с запахом чего-то металлического.

— Проходи, Лилиан, проходи, — шепчет старуха.

Она сидит за столом, уставленным теми же синими бутылями. В них налиты мутные жидкости, корешки, странные свернутые листки. Ее пальцы, кривые, как корни старого дерева, перебирают сухие цветы.

— Садись, — кивает она на табурет рядом с ней. Я не двигаюсь. Ноги будто вросли в деревянный пол. — Боишься? — старуха усмехается, обнажая единственный желтый зуб. — А в проклятую пекарню ворвалась без капли страха.

— Вы... знаете, — мой голос на мгновение звучит хрипло, но я быстро откашливаюсь.

— Я знаю многое, Лилиан. Например, что ты пришла спрашивать про него.

Я вздрагиваю. Как она…? Откуда ей довелось узнать о моих намерениях и о… нем?

Старуха берет одну из бутылей, встряхивает. Жидкость внутри вспыхивает голубоватым светом.

— Он ведь приходил к тебе сегодня. Стоял на пороге, а пекарня его не пустила. Несмотря на то, что ты в нем нуждаешься, она отказала ему, — ее губы растягиваются в подобие улыбки, но выглядит она не дружелюбно, а больше пугающе.

— Почему? Почему пекарня не впустила его?

— Потому что он лжец! — взрывается она гневом. Плюет на пол, и ее плевок шипит, будто раскаленное железо.

— Он...

— Он тот, по чьей вине пекарня оказалась в этом состоянии.

Воздух в избе густеет. Мне не хватает дыхания. В полном недоумении смотрю на старуху. Страх сковывает все тело. Идея отправиться сюда и разузнать правду, кажется мне все менее привлекательной.

— Проклята не только пекарня, верно? — спрашиваю я, вспоминая слова мышей.

Старуха медленно кивает. Ее глаза мутные, почти белые, и кажется, что она смотрит ими куда-то сквозь меня.

— Он предал, Лилиан.

— Предал?

Она вдруг встает. Подходит ко мне так близко, что я чувствую исходящий от нее запах старости. Это смесь пыли, лекарств и чего-то пугающего.

— Он обещал любить ее.

— Кого?

— Лору, — незнакомое для меня имя падает между нами, как камень в воду. Воздух содрогается, словно запуская круги на воде.

— Она…, — не могу сформулировать свой вопрос. Слова словно застряли у меня в горле.

— Она была его невестой. А он…, — старуха хватает мою руку. Ее пальцы жгут, как раскаленные угли. — Он предал ее мечту.

— Предал?

— За богатство. За власть. За этот проклятый замок, где теперь он вынужден жить.

Я пытаюсь вырваться, но ее хватка железная. Она сильнее стискивает мою руку, что совершенно не похоже на хватку старушки.

— Пекарня принадлежала им. Они строили ее вместе. А когда он предал...

— Она... умерла?

Старуха отпускает. То место, где она сжимала мою руку, начинает саднить, гореть.

— Хуже, Лилиан.

Она поднимается на ноги. Половицы скрипят под ее ногами, но она все равно идет к дальней стене, где висит зеркало в черной раме. Проводит рукой по поверхности, и стекло мутнеет, а затем оживает.

— Вот, — она протягивает мне зеркало. Осторожно беру его в руки. От него веет каким-то замогильным холодом. И в нем я вижу не себя, а ее. Девушку с темными волосами, так похожую на меня. Она стоит в пекарне и плачет. А потом...

— Она заключила себя в стенах пекарни. Добровольно. Чтобы никогда не быть его.

— И... прокляла его? — догадываюсь я.

— И себя. И пекарню. И всех, чье сердце не будет таким чистым, как ее.

Старуха поворачивается ко мне. Ее глаза теперь черные, без зрачков.

— Ты должна узнать всю правду, Лилиан.

— Правду? Разве это еще не все, что вы хотели мне рассказать? — мой голос подрагивает. Ладони начинают потеть.

— Он пришел к тебе не просто так. Ему нужно ее прощение. Ему нужно снять проклятье его невесты. Он устал жить взаперти.

— О чем вы говорите и при чем здесь я? — интуитивно поднимаюсь на ноги, медленно отступая к выходу.

— Потому что ты похожа на нее.

Пол подо мной кажется ненадежным, а возможно все дело в трясущихся коленях.

— И... и что я должна сделать?

Старуха берет одну из синих бутылей, наливает мутную жидкость в глиняную кружку и протягивает мне.

— Пей, — ее голос звучит властно. Я бы даже сказала с нажимом.

— Нет! Я не буду ничего пить. Я пришла, чтобы…

— Чтобы узнать правду! Пей, если действительно хочешь знать все о том, что случилось в прошлом с этой пекарней. Лора не сможет тебе все рассказать, зато я… Пей! — выкрикивает она так громко, что склянки на полках начинают дребезжать.

Я смотрю на жидкость в своих руках. Она пахнет полынью и чем-то горьким.

— Что это?

— Правда. Та, которую ты должна знать.

Трясущимися руками подношу кружку к губам, и в этот момент дверь за моей спиной с треском распахивается, словно предупреждая, что после этого уже ничего не будет так, как прежде.