Попаданка для инквизитора, Или Ты связался не с той ведьмой!

«Праведный» суд

Я не знала, сколько прошло времени. День? Два? Неделя?

Под землёй время сгнивает быстрее плоти. Оно течёт, как капли из трещины в потолке — мерно, беззвучно, пока не перестаёшь различать, где утро, где ночь.

Камера оказалась полукруглой нишей в стене — не темницей, а скорее каменным гробом. Метра три в длину и два в ширину. Свод нависал настолько низко, что встать под ним в полный рост даже у меня не получалось. Оставалось только лежать, сидеть и ползать, ловя ртом спертый, затхлый воздух.

Камни были холодные и склизкие, как кожа мертвеца. Из швов сочилась вода, стекала по стенам мутными слезами. В углу — ведро для оправления нужды, в другом — соломенный тюфяк, давно прогнивший, пахнущий мочой, гнилью и старостью. Рядом валялись деревянная кружка и миска, облепленные серыми хлопьями плесени.

Из стены выступали толстые массивные петли. С них рыжими змеями свисали ржавые цепи с кандалами, но меня к ним почему-то не пристёгивали..

Может и не нужно было — и так ясно, что не сбегу.

Я с ужасом ждала допросов, пыток, обвинений. Но ничего не происходило.

Вообще ничего, кроме редкой кормёжки: краюхи чёрного, как печная сажа, хлеба, какой-то вязкой, тошнотворной жижи, что расползалась по горлу слизью, и кружки отдающей тиной воды.

Еду и воду приносили редко. От голода и жажды голова плыла, мысли распухали, губы трескались болезненными корками.

Темноту рассеивала только еле чадящая лампадка на противоположной стене. Света от неё было меньше, чем от тлеющей искры, но без него мрак становился вязким, липким и живым. Иногда я замечала тени, как будто кто-то осторожно двигался в камере напротив. Но звуков не было. Ни дыхания, ни шагов. И от этого становилось жутко.

Очень хотелось выпустить Светлячка, но я опасалась проявлять свою силу. Кто знает, может быть мои тюремщики только этого и добивались?

Но больше всего изводило отсутствие человеческой речи. Люди, приносившие еду, ни разу не проронили ни слова. Полное безмолвие оказалось хуже любой пытки.

Мои мысли глохли. Память рассыпалась. В какой-то момент мне стало казаться, что я уже мертва, просто тело ещё не догадалось об этом.

А потом, когда я уже практически распрощалась с разумом, за мной пришли.

Когда решетку подняли, я попыталась было идти, но ноги не слушались. Задубевшие мышцы отзывались острой болью, позвоночник никак не хотел распрямляться. Взвыв, я бессильно опустилась на пол.

Стражники выругались и, подхватив меня под мышки, буквально поволокли наружу.

Мир качался, будто пьяный. Впервые за всё это время я услышала голоса — они оглушали.

Последняя дверь распахнулась.

Белый, режущий свет ударил по глазам. После вязкой темноты солнце показалось костром. Я зажмурилась, заслонилась плечом, но это не помогло: от яркости глаза моментально заслезились, и больно кололо под веками. Голова непроизвольно дёрнулась: грязные спутанные волосы упали на лицо и лишь тогда стало чуточку легче.

Солдаты приподняли меня под руки и легко, будто невесомую пушинку, втолкнули в стоящую на телеге клетку. Дверца протяжно скрипнула и захлопнулась с глухим щелчком.

Осев на грубую деревянную скамью, я обхватила себя руками и съёжилась, стараясь занять как можно меньше места — жалкий, дрожащий комочек, в котором едва теплилась жизнь.

Колёса гулко загромыхали по булыжнику. Процессия выехала из королевского замка и покатилась по городу к главной площади.

Конные глашатаи скакали впереди, трубно оповещая жителей столицы о предстоящем суде над ведьмой.

Город полнился звуками, бурлил, как вода в раскалённом котле. Сгрудившиеся по обеим сторонам улицы люди, щедро сыпали проклятьями. Ненависть нарастала, но солдаты даже не пытались усмирить разошедшуюся толпу.

В телегу полетели влажные комья грязи, гнилые овощи и прочие нечистоты. Тухлое яйцо с треском разбилось о скамью, обдав меня липкими, вонючими брызгами. Тяжёлый камень со всего маху ударил о решетку, отдавшись звенящей болью в зубах. Я едва успевала уворачиваться. От бессилия и этой несправедливой злобы хотелось выть в голос.

Колокола били траурно и глухо.

Флаги на башнях были приспущены — цветные полотнища сменили на чёрные. Даже торговые вывески кто-то укутал траурными лентами.

Два стражника шли совсем рядом с телегой.

— Эта ведьма убила Его Величество во сне, — покосившись на меня, прошипел первый, — Говорят, что она пила его кровь.

— Немыслимое злодеяние! — отозвался второй, — Но, хвала богам, теперь у нас новый король. Его мать — воистину мудрая женщина. Невзирая на отчаяние и траур отреклась от престола в пользу сына. Я сам слышал её слова: «Стране нужен сильный лидер, а не слабая вдова». Лучше и не скажешь!

— Да, что есть, то есть. А верно ли, что ты был на коронации? Говорят пир был знатный…

— Да. Стоял в карауле. Грандиозный праздник: музыка, танцы, вино рекой… Только вот вдовствующую королеву жалко. Два дня прошло, а до сих пор из головы ее образ не выходит. От прежней Селены осталась лишь блеклая, безмолвная тень. Ни слезинки, ни звука. Сидела на своём троне как статуя неживая. Ливиана Ор’Ларейн, мачеха вот этой твари, — солдат презрительно кивнул в мою сторону, — От несчастной ни на шаг не отходила. Но всё без толку. В итоге увели её под белы рученьки в покои. Эх, беда-беда… Как бы нам в ближайшие дни опять горевать не пришлось. Зачахнет, голубушка. Как пить дать зачахнет!

— Тсс! Что ты, что ты?! Никак смерть матери государя пророчишь?! Охолонись! Коли твои слова услышит кто — самому головы не сносить! — зашептал первый, обрывая друга на полуслове.

Оба замолчали, настороженно заозиравшись по сторонам.

Я моргнула. К горлу подкатила тошнота. Мир в одно мгновение сжался до красной, пульсирующей точки.