Попаданка для Мэрилин Монро.

Глава 2.

Глава 2

Утро началось с опоздания.

Будильник отработал своё честно — прозвенел ровно в семь, потом ещё раз в семь десять, а потом был решительно и безжалостно выключен рукой, которая на автомате нашла кнопку и оттолкнула реальность ещё на двадцать минут. Только на двадцать, сказала себе Мария, зажмуриваясь сильнее. Как будто можно договориться со временем.

Когда она всё-таки открыла глаза, цифры на экране телефона светились слишком самодовольно: 7:43.

— Чудненько, — хрипловато сказала Мария, голос ещё не проснулся. — Опять будем догонять собственную жизнь.

Она подтянула одеяло к подбородку, задержалась на секунду в тепле — и привычно повернула голову. На неё по-прежнему смотрела Мэрилин — из белого клубящегося платья, с тем самой улыбкой, которая будто не ведает ни усталости, ни опозданий, ни отчётов, ни совещаний.

— Ты-то можешь опаздывать, — буркнула Мария, — у тебя бы съёмочную группу заставили ждать.

Она усмехнулась, наконец скинула одеяло и встала. Пол был холодным, но он и должен быть таким по утрам — чтобы организм быстрее понимал, что сон закончился.

Квартира встретила её знакомым полумраком. На кухне ещё не горел свет, но с улицы уже пробивался бледный зимний рассвет. В гостиной, в мягких тенях, мерцали стеклянные поверхности рамок. На письменном столе под окном так и лежала вчерашняя стопка документов, поверх которой Мария вечером бросила журнал с Мэрилин и ноутбук.

Она прошла мимо, чуть касаясь пальцами спинок стульев, краёв стола, словно отмечая присутствие дома. На кухне щёлкнул выключатель, и свет разом обнажил все мелкие несовершенства — крошки на столешнице, оставленную в раковине ложку, крошечные пятна кофе на плите. Жизнь, как она есть.

Мария включила турку, достала из холодильника молоко, по привычке поставила рядом с плитой. Её движения были экономными, без суеты, даже когда она спешила. Привычка к точным, выверенным действиям проросла и в быту.

Пока вода нагревалась, она вышла в гостиную.

Утренний свет уже успел коснуться рамок на стенах, сделав стёкла молочно-матовыми. На одном из снимков Мэрилин была совсем юной — ещё Нормой, в простом платье, с чуть растрёпанными волосами, взглядающей в сторону, как будто кто-то зовёт. На другом — уже икона, тщательно выстроенный образ, каждая линия которого работала на легенду.

Мария остановилась напротив большого постера.

— Знаешь, — сказала она вполголоса, — иногда мне кажется, что я живу в музее одной женщины.

Сама она на этом фоне казалась частью экспозиции. На ней была мягкая хлопковая пижама бледно-лавандового оттенка, чуть великоватая, но от этого только уютнее. Волосы, выбившиеся из ночной небрежной косы, лежали светлыми волнами на плечах.

Она посмотрела на своё отражение в стекле, поверх которого проступал автограф. Эти две — женщина из XXI века и женщина с афиши — странно накладывались друг на друга. Угол губ, линия скул, посадка глаз — похожие, но не идентичные. Как если бы кто-то взял оригинал и аккуратно перерисовал его под другими обстоятельствами.

Я — не ты, подумала Мария.
Но в какой-то параллельной ветке мира мы могли бы оказаться одной и той же женщиной.

Кофе на плите грозно поднялся, и турка коротко фыркнула. Мария поспешила на кухню, чуть приподняла её, чтобы пена не убежала, и сняла с огня. Запах свежемолотого кофе мгновенно наполнил пространство — густой, бодрящий, с лёгкой горчинкой, к которой она привыкла.

Пока кофе настаивался, она включила чайник — для овсянки. Потом сама себе усмехнулась: овсянка и поклонница голливудской легенды — не слишком романтичное сочетание. Но ей нравилось ощущать, что тело получает свою честную порцию заботы, даже если в голове постоянно крутятся чужие биографии.

За завтраком она привычно включила планшет и пролистала новости. Экономические сводки, международная повестка, очередные скандалы, заявления, индексы. Цифры, графики, проценты — всё это легко укладывалось в её голове, складываясь в какую-то общую картину.

Потом, чуть поколебавшись, Мария открыла другую вкладку — сайт одного из архивов, где в свободном доступе выложили отреставрированные документы студий сороковых–пятидесятых годов. Она вчера вечером поставила закладку на страницу с контрактом молодой актрисы — тогда ещё не Монро.

Она увеличила изображение, рассматривая строчки.

— Права студии… обязательства… штрафы за отказ… — бормотала она, читая по-английски. — Ну да. Классический договор на положение «красивая собственность».

В ней снова шевельнулось это профессиональное раздражение: насколько хищной была система, насколько мало в ней оставалось пространства для собственного решения. Норма подписывала бы такое ради шанса выйти из нищеты — Мария понимала это слишком хорошо. Но ей всё равно хотелось кричать каждому пункту: «Не соглашайся, уберут свободу выбора!»

Она уловила себя на том, что давит сильно на экран — скроллит резко, будто может переписать текст. Отложила планшет, выдохнула.

Ты — не её адвокат, — напомнила себе. — И не можешь быть её экономистом задним числом.

Взгляд упал на часы. 8:19.

— Так, — сказала Мария, поднимаясь, — хватит спасать прошлое, давай спасать будущее бюджетов.

Она быстро убрала со стола, ополоснула чашку, поставила посуду сушиться. В ванной тёплая вода смыла остатки сна и утренней нежности к миру. Мария внимательно посмотрела на себя в зеркало, словно проводя утренний осмотр бойца перед выходом на позиции.

Умытое лицо без макияжа, влажные ресницы, чуть припухшие после сна губы. Никакого глянца — и всё равно в чертах было что-то кинематографичное, особенно в мягком свете лампы. Она провела пальцами по коже виска, заметив лёгкую морщинку, залегшую от частого сосредоточенного хмурения.

— Тебе идёт, — сказала она себе. — Серьёзность тебе идёт.

Она не боялась возраста. Её тело и лицо казались ей честной записью жизни: да, были бессонные ночи, были переживания, были нагрузки, были улыбки. Всё это оставалось на коже — и это нормально.