Попаданка. Дом Мак Ларен.

Глава 2.

Глава 2

Утро в Нью-Йорке пахло не кофе.

Пахло влажными досками настила, дымом из печных труб, конским навозом, рыбой и чем-то терпким, металлическим — будто город каждое утро заново натирали грубой щёткой, и он скрипел, сопротивляясь. Сквозь тонкое стекло окна доносились крики — не тревожные, а обычные, торговые: кто-то спорил за цену, кто-то ругал мальчишку, кто-то звал грузчика. И в этих голосах не было “доброе утро” — в них было “успей”.

Эйлин проснулась резко, будто её толкнули. На секунду сердце забилось в горле: она не узнала потолок, не узнала свет, не узнала собственного дыхания. Потом память вернулась рывком — корабль, вода, чужие руки, грязь улиц, серое платье, дневник. И самое страшное — цифры: тысяча восемьсот двадцать второй.

Она села на кровати и замерла, прислушиваясь к себе, как к инструменту, который мог сломаться: не болит ли голова, не кружится ли, не стучит ли сердце слишком громко. Тело было тяжёлым, синяки отзывались при каждом движении, но сознание — ясное, злое и живое.

— Ладно, — прошептала она, глядя на собственные руки. — Значит, живём.

Первым делом она потянулась к волосам. Под пальцами — мокрая вчерашняя беспомощность, спутанные пряди, соль, тяжесть. Она терпеть не могла, когда внешность “случалась” сама по себе. В XXI веке ей хватало десяти минут, чтобы собрать себя в зеркало: не ради людей — ради ощущения, что она управляет хоть чем-то.

Здесь зеркала были маленькие, мутные, не обещающие честности.

Она зажгла свечу, поднесла её ближе к умывальнику, налила воды, плеснула в лицо и долго, тщательно, будто стирала с кожи океан и вчерашний страх. Потом намылила волосы — дешёвым, резким мылом, от которого пахло щёлоком. Смыла. Ещё раз. И только тогда распустила пряди, расчесала пальцами, разделила на секции — привычными движениями женщины, которая не раз собирала модели на показ за кулисами, когда времени не было даже на вдох.

Волосы — светлые, густые, послушные — благодарно легли в ладони. Она начала плести: не сложную причёску “как у герцогини”, нет, ей нужно было другое — аккуратность и достоинство. Волосы ушли назад, в тугой узел, потом она выпустила несколько тонких прядей у лица — ровно столько, чтобы смягчить черты и не выглядеть строгой гувернанткой. Заколок не было. Она порылась в чемодане, нашла простую шпильку и… остановилась, увидев в углу маленький свёрток ленты.

Лента была узкая, небогатая, но чистая. Цвет — выцветший голубой, почти серый. “Серая мышь” предшественницы явно берегла её для случая, когда захочется почувствовать себя красивой хотя бы на полчаса.

Эйлин усмехнулась.

— Мы не будем беречь. Мы будем носить.

Она быстро разрезала ленту ровно на две части и завязала на узле волос небольшую петлю — не бантик “для девочки”, а знак вкуса: чуть асимметрично, чуть дерзко. Потом достала из чемодана воротничок — грубоватый, простой, из цельного полотна, будто его кроили без жалости и фантазии. Она повертела ткань в пальцах и почувствовала знакомое, почти сладкое желание: изменить.

Вот это — моё.

Ножниц не было, но была маленькая складная игла и нитка. Она нашла в пансионе кухонный нож — хозяйка смотрела на неё подозрительно, но Эйлин улыбнулась так, что подозрительность превратилась в любопытство. Вернулась в комнату и быстро, аккуратно, как хирург, начала резать кромку воротничка, создавая по краю маленькие “зубчики”. Потом подогнула, подшила, сделала имитацию лёгкого кружева — не настоящего, конечно, но взгляд цеплялся: “О, а это уже не бедность. Это стиль.”

В XXI веке она бы назвала это “быстрой стилизацией”. Здесь это было колдовством без магии.

Она надела то, что было: тёмное платье предшественницы, самое приличное из чемодана. Оно сидело не идеально, но лучше серой вчерашней униформы. Ткань — шерсть с примесью, грубая, но крепкая. Цвет — глубокий коричневый. С таким можно работать. С таким можно жить.

Потом она села на край кровати и открыла дневник.

Страницы пахли чужими слезами и чернилами. И чем больше она читала, тем яснее становилась картина: семья жила не бедно — она жила показно. Мать вытягивала последние средства на аренду лондонского “приличного” адреса, на платья старшей, на визиты, на улыбки. Отец молчал. Старшая сестра была “инвестиционным проектом”. Младшая — расходом.

“Отправить к дядюшке. Пусть присматривает. Фабрика всё равно почти мертва. Дядя слаб. Пусть хоть кто-то будет рядом”.

Эйлин захлопнула дневник.

— Ну да, — сказала она в пустоту. — Кто-то.

В дверь постучали. Не громко, но уверенно.

— Мисс МакЛарен? — Томас. — Вы… уже проснулись?

Эйлин подошла, открыла.

Он стоял в коридоре, слегка смущённый, но бодрый, будто ночь на корабле и вчерашние события не вымотали его. В руках — свёрток бумаги, перевязанный шнурком, и маленький бумажный пакет.

— Я принёс вам… — он замялся, — газету. И хлеб. Не знаю, любите ли вы хлеб.

Она посмотрела на хлеб, потом на него.

— Томас, вы слишком заботливый для журналиста.

— А вы слишком строгая для утопленницы.

Она не выдержала и чуть улыбнулась. Совсем немного. Но улыбнулась.

— Что за газета?

— “Morning Chronicle”, — сказал он с гордостью. — И ещё одна листовка, уличная. Там обычно больше слухов.

— Слухи мне пригодятся, — сухо ответила Эйлин. — Спасибо.

Он взглядом зацепился за её волосы, за ленту, за воротничок — и удивился.

— Вы… уже привели себя в порядок.

— Я не умею иначе, — отрезала она. — И давайте сразу договоримся: я не буду сидеть в комнате и ждать судьбу.

— Это опасно, — тут же возразил он. — В городе женщине…

— Женщине опасно без денег и без мозгов, — перебила Эйлин. — А у меня… — она остановилась. — Ладно. Мозги точно есть.

Томас рассмеялся — и смех у него был заразительный, лёгкий, как у мальчишки, который ещё верит, что мир может быть интересным, а не только тяжёлым. Эйлин поймала себя на том, что её собственное напряжение на секунду ослабло. Будто в груди открылось окно и туда вошёл воздух.