Попаданка. Дом Мак Ларен.

Глава 3.

Глава 3

Дом дядюшки встретил её тишиной — той особой, настороженной тишиной, которая бывает у зданий, давно оставленных без хозяйской руки. Не мёртвой, нет, а выжидающей. Словно стены знали, что скоро здесь снова зазвучат шаги, голоса, хлопнут двери, и потому пока молчали.

К дому они подошли втроём: Эйлин, Томас и полицейский, которого журналист знал по прежним заметкам и который после недолгих расспросов и демонстрации документов кивнул, достал ключи и проворчал что-то о «родственниках, которые появляются слишком поздно».

— Дом был опечатан, — сказал он, вставляя ключ в тяжёлый замок. — Пока не объявился опекун. Теперь объявился — значит, ответственность тоже на вас, мисс.

— Прекрасно, — спокойно ответила Эйлин. — Я люблю ясность.

Полицейский посмотрел на неё с интересом, будто ожидал увидеть испуганную девицу, а увидел человека, который говорит о “ответственности” без дрожи в голосе. Замок щёлкнул, дверь поддалась с протяжным вздохом, и в нос ударил запах — старого дерева, пыли, застоявшегося воздуха и лекарственных трав.

— Ну что ж, — пробормотал Томас. — Добро пожаловать… домой?

Эйлин шагнула первой.

Холл оказался просторным, даже величественным, несмотря на запустение. Высокий потолок, массивная деревянная лестница с резными перилами, потемневшими от времени и рук. Большие окна с тяжёлыми шторами, сейчас наполовину раздвинутыми, пропускали тусклый, сероватый свет. Пыль лежала везде — на подоконниках, на мебели, на полу — но под ней угадывалась красота: добротная, старая, настоящая.

— Дом хороший, — сказала Эйлин негромко, будто боялась спугнуть ощущение. — Очень хороший.

— Был, — отозвался полицейский. — До того как хозяин слёг.

— Значит, будет снова, — спокойно ответила она.

Полицейский хмыкнул, но спорить не стал. Передал ей ключи, коротко объяснил, что бумаги на дом и временную опеку придётся оформить в городской управе, что без этого дядюшку нельзя никуда перевезти, и, попрощавшись, ушёл, оставив их вдвоём.

Эйлин медленно прошлась по холлу. Каблуки — вернее, туфли, которые нельзя было назвать каблуками — глухо стучали по доскам. Она касалась перил, стен, дверных косяков, как врач касается пациента: аккуратно, внимательно, с уважением.

— Здесь нужна генеральная уборка, — сказала она наконец. — Проветривание. И люди.

— Люди? — Томас поднял бровь. — Вы собираетесь устроить бал?

— Нет, — она усмехнулась. — Я собираюсь жить.

Они открыли окна. Воздух ворвался в дом, поднял пыль, заставил занавески колыхнуться, как паруса. Эйлин глубоко вдохнула и вдруг почувствовала странное, почти забытое ощущение — азарт. Не тот, что бывает на показах, а тихий, рабочий: здесь можно что-то сделать.

— Томас, — сказала она, обернувшись, — вы ведь знаете город?

— В пределах того, что не стыдно написать в газете, — ухмыльнулся он.

— Тогда мне нужна кухарка и горничная. Сегодня. Не завтра.

— Сегодня? — он присвистнул. — Вы оптимистка.

— Я реалистка. — Она посмотрела на пыль, паутину в углу и пустую кухню. — И я хочу ужинать не консервами.

Он рассмеялся.

— Ладно. Пойдём искать.

Кухарку они нашли быстрее, чем ожидали. Вдова, миссис О’Брайен, с усталым лицом и прямой спиной, будто жизнь гнула её, но не сломала. Двое детей — мальчик лет десяти и девочка помладше — жались к её юбке. Она слушала Эйлин внимательно, не перебивая, только иногда поджимала губы.

— Аванса не будет, — сказала Эйлин прямо. — Но будет жалованье к концу месяца. И… — она сделала паузу. — Одежда. Хорошая. Для работы и не только.

Миссис О’Брайен посмотрела на неё пристально.

— Вы не похожи на тех, кто обещает впустую.

— Потому что я не обещаю того, чего не могу дать, — ответила Эйлин. — Но если мы договоримся, я своё слово держу.

Вдова кивнула.

— Я согласна, мисс. И племянницу возьмём — она шустрая, горничной будет.

Так в доме появились первые люди.

Вернувшись, они принялись за работу без церемоний. Эйлин закатала рукава — жест, который Томас отметил с удивлением. Она взяла тряпку, ведро, начала мыть окна, стирать пыль с мебели, не брезгуя ничем. Миссис О’Брайен сначала смотрела настороженно, потом — с уважением.

— Вы… сами? — не выдержала она.

— Я не ломаю ногти, — ответила Эйлин сухо. — Я ими работаю.

Томас сначала стоял в стороне, потом, поддавшись общему ритму, тоже взялся за дело. Выносил мусор, таскал старые ящики, шутил, поддразнивал, заражал смехом. Дети бегали, помогали по мелочи, и дом постепенно оживал.

— Если вы напишете об этом статью, — сказала Эйлин, отжимая тряпку, — я вас выгоню.

— А если напишу о том, как вы командуете, как капитан? — парировал он.

— Тогда я подумаю, — усмехнулась она.

К вечеру все были вымотаны. Дом дышал иначе — чище, свободнее. В кухне пахло простым, но сытным ужином. Они ели прямо за большим столом, без церемоний. Томас благодарил, шутил, говорил, что этот день — один из самых странных и лучших за долгое время.

— Мне давно не было так… по-настоящему, — признался он.

Эйлин кивнула. Она чувствовала то же.

Когда он собирался уходить, она проводила его до двери.

— Томас, — сказала она, — мне, возможно, понадобится ваша помощь. Но не сегодня. Мне нужно подумать.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Я остановился в гостинице на Брод-стрит. Если понадоблюсь — вы знаете, где меня искать.

Он поцеловал ей руку — легко, почти шутливо, и ушёл.

Эйлин вернулась в дом, прошла в гостиную и села в кресло, устало откинувшись. Свечи отбрасывали тени на стены. Дом был пуст и полон одновременно.

Она огляделась — и заметила узкую дверь, которую раньше не открывали. Комнатка оказалась маленькой, но светлой. Стол, стул, полки. И — рисунки. Эскизы одежды, аккуратные, продуманные. Не гениальные, но честные. Чужая мечта, оставленная пылиться.

Эйлин улыбнулась.

— Подождёте, — тихо сказала она рисункам. — Я до вас доберусь.