Попаданка. Драконы. Бунт против судьбы

Глава 6

Архайон стоял в тени древних колонн, чьи изъеденные временем грани хранили шепот ушедших эпох. Его черная чешуя, с багровым отсветом изнутри, полностью сливалась с вулканическим камнем, и только глаза горели в полумраке – два немигающих золотых угля, чье сияние казалось единственной живой точкой в окаменевшей вечности. Они неотрывно следили за ней, но в них больше не было той аналитической, холодной сомнения, что резало её, как лезвие, в первые дни. Теперь в его взгляде, глубоком и неподвижном, плавала новая, сложная эмоция, которую Эстрид не сразу смогла распознать.

Это не был страх перед ней. Не благоговение перед пробуждающейся силой. Это был страх за нее. Тревожный, почти человеческий, чуждый его драконьей природе.

Когда она, оторвав взгляд от своих недавно прозрачных на свету ладоней, сделала шаг в его сторону, Архайон напрягся всем своим исполинским телом. Когти, длинные и острые, как обсидиановые клинки, непроизвольно выпустились с тихим, металлическим шелестом, впиваясь в каменный пол и оставляя на нем свежие, глубокие царапины.

— Ты... — его голос, обычно звучавший как басовитый гул земли, дрогнул, в нем проступила несвойственная хрипота. — Ты действительно не чувствуешь, как оно меняет тебя? Не видишь?

Эстрид медленно подняла руку, разглядывая кожу при свете лунного луча, пробившегося сквозь разлом в своде. На тыльной стороне ладони, под тонким слоем эпидермиса, пульсировали, переливаясь, золотые прожилки – не кровеносные сосуды, а нечто иное, словно древняя магия медленно, неумолимо заменяла самую суть её физиологии, её человеческую кровь на сияющую эссенцию.

— Я чувствую силу, Архайон, — ответила она, и её собственный голос прозвучал отстранённо, будто доносился издалека. — Это... хорошо. Я больше не слаба. Я больше не та, кого можно предать и оставить в луже на асфальте.

Архайон резко выпрямился, его спина выгнулась, а огромные, кожистые крылья на мгновение распахнулись во всю ширь, отбрасывая на стены и колонны гигантскую, колеблющуюся тень, которая поглотила ползала Эстрид. Казалось, сама тьма всколыхнулась от его движения.

— Хорошо? — он зашипел, и из его раздувшихся ноздрей, похожих на пещерные жерла, вырвался едкий клуб дыма, пахнущий грозой и пеплом. — Ты не становишься сильнее, Эстрид! Ты исчезаешь! С каждым всплеском этой магии, с каждым чужеродным воспоминанием, что всплывает в твоей голове, ты становишься больше ею и меньше собой! Ты растворяешься, как соль в воде!

Она хотела возразить, закричать, что он не прав, что она контролирует это. Но в этот миг её взгляд упал на отполированную до зеркального блеска поверхность чёрного камня под ногами и она увидела. В отражении стояла не она. Не Эстрид с её усталыми, но живыми глазами. В холодном камне смотрела на неё та самая богиня: высокомерная, безупречно прекрасная, с лицом, высеченным из мрамора, и глазами, полными космического, леденящего безразличия.

Сердце Эстрид упало в пропасть. Она резко отпрянула, как от удара током. Отражение тут же дрогнуло, исказилось и вернулось к её собственным чертам, пусть и с проступающими золотыми прожилками. Но знание, горькое, неоспоримое уже поселилось в её сердце ледяным осколком.

Архайон заметил её испуг. Это была не та смесь страха и гнева, что он видел раньше, а чистый, животный ужас перед потерей себя. Впервые за всё время их странного, натянутого союза, он коснулся её. Не как слуга или страж, а… иначе. Его массивная лапа, покрытая пластинами горячей, почти обжигающей чешуи, осторожно, с невероятной для такого гиганта деликатностью, обхватила её плечо. Его тепло, реальное и осязаемое, проникло сквозь тонкую ткань её одежды.

— Я не позволю ей поглотить тебя, — прошептал он, и в его глухом, гулком голосе прозвучала непривычная, сбивающая с толку нежность, смешанная с яростной решимостью. — Клянусь кровью предков и пеплом утраченных звёзд. Даже если мне придётся...

Он не договорил, резко замолчав, словно проглотив слишком горькие слова. Но Эстрид поняла. Поняла до конца.
Даже если придётся убить её. Пока она ещё осталась собой. Пока в этих глазах ещё светилась искра Эстрид, а не холодный свет Астраръи.

Где-то в глубине пещерного комплекса, в тронном зале старейшин, раздался низкий, протяжный грохот — звук ритуального горна, выдолбленного из рога древнего исполина. Старейшины собирались. Время неспешных наблюдений истекло. Пришла пора принимать решение об её участи.

Архайон медленно, будто против воли, убрал лапу. Его глаза, ещё мгновение назад отражавшие бурю эмоций, снова стали непроницаемыми, как отшлифованный обсидиан. Маска верного стража вернулась на место.

— Они будут требовать, чтобы ты прошла Последнее Испытание, — предупредил он, его голос вновь обрёл металлическую твёрдость. — Ритуал Пробуждения. Он должен окончательно слить тебя с Сердцем и… с тенью, что внутри. Это единственный способ, по их мнению, вернуть полную силу и спасти наш народ от угасания.

— Но если я сделаю это, — закончила за него Эстрид, и её голос прозвучал удивительно спокойно, — я перестану быть собой. Я стану ею. Окончательно и бесповоротно.

Наступила тишина, звенящая и тяжёлая. Где-то вдалеке, в какой-то расщелине, монотонно, раз в несколько секунд, падала капля воды. Звук эхом разносился по каменным лабиринтам, отчётливый и неумолимый, как тиканье часов, отсчитывающих последние мгновения её человечности, её хрупкой, завоеванной с таким трудом индивидуальности.

И тогда Архайон внезапно обнажил ряды острых, как кинжалы, клыков в подобии улыбки. Но в этом оскале не было ни капли радости или торжества. Это был оскал готовности к бою, оскал существа, принявшего невозможное решение.

— Значит, нам нужно найти другой путь, — прошипел он. — Путь, который не был прописан в древних свитках. Путь, о котором не помнят старейшины.

В его горящих глазах вспыхнуло что-то новое — не слепая преданность давно ушедшей богине, не долг перед родом. А личная, яростная решимость спасти именно её. Эстрид. Ту, что в первые дни, ещё оглушённая и напуганная, осмелилась усмехнуться его мрачному виду. Ту, что тайком, боясь его гнева, носила под плащом ягоды для резвящихся дракончиков. Ту, что до сих пор инстинктивно зажимала свечу, заходя в тёмные уголки пещер. Не богиню.
Человека. Со всеми её слабостями, страхами и этой неистребимой, сводящей с ума искрой жизни.