Попаданка. Драконы. Бунт против судьбы

Глава 10

Главный зал замка был пустым и безжизненным, будто сам камень затаил дыхание, ожидая исхода. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, пахнущий старым пеплом и сыростью. Архайон стоял у камина, его чёрный, угловатый силуэт резко вырисовывался на фоне тлеющих, почти угасших углей. Тень от его полурасправленных крыльев колыхалась по голым каменным стенам, не как простое отсутствие света, а как нечто живое, беспокойное, будто пыталась оторваться от него и сбежать в темные углы зала.

Эстрид замедлила шаг у массивного дверного проема, её платье шуршало по пыльному полу, нарушая гробовую тишину.

Он не повернулся. Даже не пошевелил гребнем на загривке.

— Я сказал, хватит, — произнес он.

Его голос не гремел эхом под сводами. Не рычал, как в ярости. Он звучал тихо, приглушённо, но с такой ледяной, абсолютной окончательностью, что каменные ступени под ногами Эстрид мгновенно покрылись инеем. Холод, острый и цепкий, пополз вверх по её лодыжкам, цепляясь за подол платья, пробираясь под ткань, обжигая кожу.

— Но драконы ждут, — попыталась она возразить, и её голос прозвучал слишком громко в этой тишине.

— Меня не интересует, чего они ждут! — вырвалось у него.

Он развернулся так резко, что воздух свистнул, разрезаемый кромкой его когтей. И в его глазах, в этих вечно холодных, оценивающих желтых глазах вспыхнуло настоящее, неконтролируемое пламя. Не магическое, а человеческое. Отчаяние.

— Ты исчезаешь, — прошипел он, и каждое слово было будто выбито на камне. — Прямо у меня на глазах.

Он шагнул к ней, и с каждым его тяжёлым движением пол под ногами трещал, покрываясь тонкой паутиной трещин.

— С каждым «уроком», — ещё шаг, его тень накрыла её полностью. — С каждой вызванной тобой «искрой», с каждым проблеском её памяти… Ты угасаешь. Твои глаза… в них всё меньше тебя.

Он вдруг замолчал, его ноздри раздулись, втягивая воздух, будто он чуял не запах, а саму суть, витал что-то горькое и чужеродное в ауре, что её окружала.

— Она становится сильнее. Чувствуешь? Её дыхание смешивается с твоим.

Эстрид сжала кулаки, чувствуя, как что-то горячее, колючее и беспомощное подкатывает к горлу, грозя прорваться слезами или криком.

— А если я не стану ей, — её голос дрогнул, — не приму эту силу полностью… они убьют нас обоих. Старейшины. Калидор и его стая. Они не потерпят слабой богини. Ты же сам говорил!

Архайон замер. Казалось, его огромное тело на миг окаменело. Потом его крылья, обычно плотно прижатые к спине в позе сдержанной силы, медленно, со скрипом напряжённых сухожилий, расправились, огромные, кожистые, иссечённые старыми, серебристыми шрамами. Они заполнили собой пространство зала, на миг превратив его в пещеру. Затем так же медленно, почти нехотя, сложились обратно.

Когда он заговорил снова, его голос был едва слышен, истощённый, лишённый всего, кроме голой правды.
— Тогда мы умрем.

Пауза повисла в воздухе, густая и тяжёлая.
— Но ты останешься собой до самого конца. А это… это будет настоящая победа.

Эстрид не ответила. Не нашла слов. Она просто стояла, чувствуя, как лёд под её босыми ногами постепенно тает от тепла её тела и этого невыносимого напряжения, оставляя после себя мелкие лужицы воды словно слёзы, которые сам камень не мог больше сдерживать.

Архайон отвернулся, снова уставившись в мёртвые угли. Его тень на стене сжалась, прилипла к камню, будто испуганная собственным проявлением эмоций.

Угли в камине с последним тихим шипением окончательно потухли, погрузив его сторону зала в почти полную темноту.

***

Полуразрушенная кузница у восточной стены замка давно не знала жизни. Сводчатый потолок почернел от вековой копоти и покрылся седыми сосульками паутины. Стены, сложенные из грубого камня, были испещрены паутиной глубоких трещин, словно кто-то гигантский сжимал их в кулаке. Воздух здесь был густым, неподвижным, пропитанным застоявшимся запахом окислившегося железа, холодного пепла и чего-то ещё — горького, как полынь, возможно, слёз или пота, впитавшихся в камень за долгие годы молчания.

Наковальня, некогда массивная и гордая, стояла посреди хаоса, покорно ржавея. Её поверхность, изъеденная временем и ударами, которые уже никто не помнил, всё ещё хранила следы былой прочности.

Эстрид осторожно ступила внутрь, её босые ноги вязли в толстом слое пыли и окаменевшей золы, поднимая маленькие облачка. Она подняла руки перед собой, пальцы дрожали от холода и напряжения.

— Огонь… — её шёпот бессильно растворился в гнетущей темноте, не встретив отклика.
Ничего. Ни вспышки, ни тепла.

— ОГОНЬ! — крикнула она уже отчаянием, и голос сорвался на визг.

Тишина ответила ей насмешливым, многоголосым эхом, разбежавшимся по углам.

И тогда… она перестала пытаться вспомнить жесты, заклинания, чужие образы из видений. Она позволила себе чувствовать.

Боль. Острая, как нож между рёбер. Тот самый момент в дверном проёме, когда мир рухнул, превратившись в картонную декорацию. Одиночество. Пустая квартира, где каждый предмет — диван, чашка, тень на стене — кричал об отсутствии того, кто был частью её жизни. Ярость. Слепящие фары на мокром шоссе, рык мотора, дождь, хлеставший по стеклу будто желая смыть её саму, беззвучный крик, разрывающий горло изнутри.

Её ладони вспыхнули.

Но это было не то золотое, безмятежное, чистое пламя богини-творца. Это было пламя алое. Горячее. Яростное, выжженное из самой сердцевины её человеческого страдания. Оно ударило в наковальню не лучом, а сгустком, с глухим, металлическим стоном, оставив после себя расплавленный, дымящийся след, похожий на открытую рану.

— Так лучше, правда? Куда приятнее, чем их холодное, правильное сияние?

Голос раздался за спиной — нежный, знакомый до мурашек, но с холодным, металлическим призвуком, словно слова пропускались через сито изо льда и стали.

Эстрид резко обернулась, сердце замерло.

В самом тёмном углу кузницы, где тени были густыми, как чёрная смола, что-то колыхалось. Тень. Но не призрачный образ прежней богини. Это была её тень. Её собственные черты, только… искажённые. Глаза светились тем же золотым, что и у дракона, а улыбка была слишком широкой, слишком знающей, будто это существо знало наизусть каждый её ночной кошмар, каждое потаённое желание и слабость.