Попаданка . Феодора великая.

Глава 2.

Глава 2

Проснулась она от того, что её настойчиво трясли за плечо.

— Фе-о-до-ра! — пропела над ухом тягучая, раздражённая тирада. — Вставай уже, птица ленивая, солнце высоко, а ты всё в подушку влюблена. Хозяйка тебя за лень не гладит, ты ж знаешь.

Марина сначала решила, что это будильник с каким-то новым, особенно садистским рингтоном. Потом до неё дошло: в XXI веке никто не называл её Феодорой, у неё в спальне не пахло терпко-горьким ароматом ладана, смолы и человеческих тел, спящих слишком близко друг к другу, а матрас у неё был точно не набит соломой и перьями.

Она распахнула глаза.

Над ней возвышалась женщина лет сорока, крупная, темноволосая, с круглым, но жёстким лицом. Подбородок упрямый, губы плотно сжаты, на висках — чуть седины. Тёмные волосы убраны в тугой пучок, на плечи накинута толстая, стертая временем шерстяная накидка.

— Подъём, голубка, — повторила женщина. — Твой выход сегодня в третьей сцене. Публика будет требовательная, а ты тут нежишься, как императрица.

Императрица.

Марина резко села и огляделась.

Вчерашнее «сумасшествие» никуда не делось. Та же длинная комната, разделённая на закутки легкими, выцветшими занавесками. Те же деревянные, скрипящие ложа вдоль стен, на которых спали — или уже просыпались — девушки. Кто-то зевал во весь рот, кто-то полусидя вплетал в волосы нити, кто-то ругался на чужую ногу в своём боку. В углу дымился глиняный светильник, отдавая в воздух запах прогорклого масла.

— Это не сон, да?.. — тихо спросила Марина. Голос её прозвучал не своим — выше, звонче, моложе.

Женщина смерила её взглядом.

— Сон — это то, что ты себе нафантазировала, что когда-нибудь какой-нибудь патрикий придёт, увидит тебя и заберёт в свои палаты, — отрезала она. — А реальность такая: у нас сегодня вечер, полный зрителей. Им нужен смех, жар, кожа и танцы. Так что поднимайся, Феодора. Мне нужна твоя улыбка и твои ноги на сцене, а не твои вздохи.

Марина сглотнула.

Имя снова ударило по голове: Феодора. Та самая, из книжек, из монографий, из лекций, где её половину жизни презрительно называли «актрисой и куртизанкой», а вторую половину — «сильнейшей женщиной Византии». И вот эта «актриса и куртизанка» — теперь её тело.

Кстати, тело.

Она быстро взглянула на свои руки — тонкие, но крепкие, с длинными пальцами. Кожа светлая, почти молочная, с лёгким золотистым оттенком. На запястье — синячок от вчерашнего падения. Под тонкой льняной туникой ощущалась лёгкость — молодое, выносливое тело танцовщицы, а не офисный позвоночник, убитый сидячей работой и вечным кофе.

«Ну хоть что-то хорошее, — мрачно подумала она. — В сорок лет снова стать двадцатилетней фигурой мечты. С бонусом в виде Византии. Без интернета. Без горячего душа. Зато с ролью куртизанки. Браво, судьба, аплодирую стоя».

— Я сейчас, госпожа Лидия, — послушно сказала она и осторожно выбралась с ложа.

«Лидия». Мозг услужливо подсунул вчерашние обрывки воспоминаний этого тела: Лидия — хозяйка труппы, актриса в прошлом, теперь — что-то среднее между режиссёром, мамкой и бухгалтером. Сама почти не выступает, зато держит в кулаке всю «семью».

Лидия хмыкнула, оценив, что Феодора не спорит, и махнула рукой:

— Вода в корыте — там, — ткнула пальцем куда-то за плечо. — Лицо сполосни, волосы расчеши. И не смотрите, девки, так, — повернулась она к другим. — Сегодня важный день. Нас выкупили на праздник, будет знать столица, что наш цирк ещё держится. Так что мне каждая нужна живой, трезвой и с глазами не как у дохлой рыбы.

— А какой праздник-то? — спросила кто-то.

— Императорский племянник в город возвращается, — устало ответила Лидия. — С победами, говорят. Так что будет и народное гулянье, и важно-парадное. Скорее всего, будут сановники, придворные… Может, и сам он появится. А там, глядишь, кому-то повезёт. Или не повезёт.

Её улыбка была усталой и кривой.

Марина почувствовала, как внутри всё сжалось. Императорский племянник. Победы. Всё это слишком совпадало с теми строчками, которые она тысячу раз читала: молодой Юстиниан, талантливый полководец, будущий император… и его актриса, мало кому нужная, но уж очень яркая для того, чтобы её не заметили.

«Только не говорите мне, что это именно тот период, — подумала она. — Прямо сейчас, прямо этот день, прямо этот город».

Снаружи, через открытое окно, в комнату ворвался шум: звон далеко идущих шагов, крики торговцев, лай собак и — главное — далёкий, гулкий рёв. Город проснулся.

Константинополь.

---

Вода в корыте была прохладной, мутной, но удивительно живой. Марина зачерпнула пригоршню, умывая лицо: кожа мгновенно проснулась, волосы залипли к вискам. В отражении на поверхности воды она увидела себя — не ту, которую ежедневно встречала в зеркале в XXI веке, а другую.

Глаза — невероятного, светло-голубого цвета, как морская гладь в солнечный день. Ресницы густые, тёмные. Нос аккуратный, чуть вздёрнутый. Скулы — мягкие, но чёткие. Губы — алые, полные, как в рекламе помады, только без помады. Волосы — светлые, густые, мягкими волнами спадали ниже лопаток. Настолько светлые, что здесь, среди смуглых, тёмноволосых девушек, она выглядела почти сказочной.

— Да ты у нас сама Афродита, — пробурчала соседка, проходя мимо с полотенцем. — Только не возгордись, голубка. Красота у нас — и дар, и наказание.

Марина усмехнулась.

«Да я в прошлой жизни половину зарплаты спускала на косметологов, чтобы хотя бы приблизиться к такому эффекту, — подумала она. — А тут проснулась — и готовая картинка. Но спасибо, вселенная, за эту версию меня».

Она, как могла, привела себя в порядок: расчёсывала волосы гребнем с редкими зубьями, заплетала их в мягкую, но крепкую косу, поднимала её, закрепляя простыми заколками. Тело помнила движения — не её тело, а то, в котором теперь жила. Руки работали уверенно, привычно, будто уже сто раз проделывали это. С памятью тел у попаданцев явно не было проблем.