Попаданка: Гуннская пленница

Глава 5. Устами

Борис оказался не тем, кого я ожидала увидеть. Я готовилась к встрече с кочевником — суровым, молчаливым, пахнущим конем и кровью. В мой шатер вошел пожилой, сутулый человек с умными, уставшими глазами цвета старого меда. Его лицо было испещрено морщинами, но не от ветра, а от постоянного вдумчивого напряжения. Он был одет в поношенную, но чистую римскую тунику поверх штанов гуннского покроя — живое воплощение культурного смешения. Он пах пылью и сухими травами.

— Меня зовут Борис, — сказал он на чистейшей латыни, слегка коверкая звуки на гуннский лад, но с идеальной грамматикой. — Повелитель приказал мне быть твоими устами и твоими ушами.

Я смотрела на него, не в силах скрыть удивление.

—Вы говорите по-латыни?

—Я был рабом в римской семье в Равенне, — объяснил он просто, без тени унижения. — Учил детей патриция грамоте. Потом гунны освободили меня. — В его голосе прозвучала легкая ирония на слове «освободили». — Теперь я служу им. Перевожу письма, веду учет… и учу странных женщин их собственному языку.

В его взгляде читался не страх, как у других, а острое, живое любопытство. Он был ученым, попавшим в водоворот истории, и я была для него новой, неразгаданной рукописью.

С этого дня началась моя новая жизнь. Борис оказался блестящим учителем. Он не просто зубрил со мной слова. Он объяснял структуру, логику, поэзию этого грубого и емкого языка. Мы часами сидели в моем шатре, а он рисовал палочкой на земле знаки, сравнивал, проводил параллели с латынью и греческим.

— Не думай о падежах, — говорил он. — Думай о смысле. Их язык — как удар сабли. Точен и быстр. Они не говорят «я пойду к реке, чтобы набрать воды». Они говорят «я — река — вода — взять». Все остальное понятно из контекста.

Аттила появлялся каждый вечер. Сначала ненадолго, будто проверяя наши успехи. Он садился у огня, молча слушал, как я неуклюже коверкаю фразы, и его тонкие губы иногда трогала едва заметная улыбка. Потом он стал задавать вопросы через Бориса.

— Спроси ее, как устроены их города за большими водами, — говорил он, и Борис переводил.

Я рассказывала. Огромные каменные города, уходящие в небо, повозки без лошадей, корабли из железа, летающие по небу птицы из металла. Я описывала это как можно проще, выдавая за реальность своего, вымышленного племени. Борис переводил, и его глаза загорались любопытством, а лицо Аттилы становилось непроницаемым, но я видела, как работает его ум. Он не отвергал мои слова как бред. Он анализировал их.

— Они слабы, — как-то раз заключил он, выслушав мой рассказ о «небоскребах». — Если их дома такие высокие, значит, им тесно. Значит, они боятся окружающего мира и прячутся от него в каменных норах. Сильный человек нуждается в просторе. В небе над головой и в коне под собой.

Его оценки были поразительно точны. Он видел суть.

Постепенно необходимость в Борисе стала отпадать. Я начала понимать почти все и могла строить простые, но осмысленные фразы. И однажды вечером Аттила вошел и жестом отпустил Бориса. Мы остались одни.

Тишина в шатре стала густой, наполненной невысказанным. Он сидел с другой стороны очага, его лицо было освещено танцующим языком пламени, подчеркивая резкие, властные черты. Он смотрел на меня, и этот взгляд уже не просто оценивал. Он изучал.

— Ты учишься быстро, Ашха, — произнес он наконец. Его голос, обычно такой командный и безэмоциональный, здесь, в тесноте шатра, звучал тише, почти интимно.

—Мне… интересно, — ответила я, с трудом подбирая слова, но уже без прежнего ужаса.

—Что интересно? Наш язык? Или то, что я могу тебе рассказать?

—И то, и другое. Ты… много видел.

Он протянул руки к огню, его сильные, короткие пальцы были испещрены шрамами и ссадинами.

—Мир велик. И он полон врагов, которые говорят на разных языках, но хотят одного — чтобы ты склонил голову. Язык — это оружие. Чтобы победить врага, нужно понять, как он думает.

— А как думают римляне? — спросила я, зная ответ, но желая услышать его от него.

Он усмехнулся, это был короткий, сухой звук.

—Они думают, что золото и каменные стены делают их непобедимыми. Они думают, что их законы и их боги дают им право править миром. Они презирают нас, называют варварами. Но именно мы, варвары, диктуем им условия у их же стен. — Он помолчал, глядя на огонь. — Они боятся. И страх — это запах, который чувствуют все народы. Он привлекает волков.

В его словах не было бахвальства. Была холодная, жестокая констатация факта. И вновь эта его усталость. Глубокая, как трещина в граните.

— Ты устаешь от этого? — рискнула я спросить. — Быть… волком, которого все боятся?

Он поднял на меня глаза. Казалось, никто и никогда не задавал ему такого вопроса.

—Усталость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Мой народ смотрит на меня. Если я покажу слабость, нас сомнут. Сомнут римляне, сомнут готы, сомнут свои же, те, кто жаждет моей власти. — Он сказал это просто, без жалости к себе. Это была его правда.

— Одинокий, — прошептала я невольно, забывшись.

Его взгляд заострился, стал пронзительным, почти физически ощутимым.

—Правитель всегда одинок, Ашха. Это плата за власть. Ты первая, кто говорит со мной не как подданный с повелителем, не как враг с врагом, и не как женщина с мужчиной. — Он сделал паузу, и воздух между нами наэлектризовался. — Ты говоришь со мной как… равная.

Он встал и медленно обошел очаг. Он не приближался угрожающе. Он приближался, как исследователь, движимый неудержимым любопытством. Я замерла, чувствуя, как бьется сердце где-то в горле.

Он остановился совсем близко. Я чувствовала исходящее от него тепло, запах кожи, дыма и дикой полыни.

—Кто ты? — тихо спросил он. Его дыхание касалось моего лба. — По-настоящему. Ты не из-за больших вод. Твои духи… они не похожи на наших духов. Они говорят о вещах, которых не могут знать духи.

Я подняла на него глаза. Его лицо было так близко. Я видела каждую морщинку у глаз, каждый шрам на скуле, суровую линию губ. И в его темных глазах я увидела не гнев, не подозрение. Я увидела жажду. Жажду понять. Разгадать меня.