Попаданка: Гуннская пленница

Глава 8. Игра в правду

После той утренней прогулки в лагере пошли шепотки. Они не были злыми или осуждающими. Скорее, в них сквозило смущенное любопытство. Вождь проводил время с вещей женщиной. Не в совете, не у карт походов, а верхом на рассвете. Это было неслыханно. Это значило больше, чем любое официальное признание.

Аттила, казалось, ничего не замечал. Он был погружен в дела — приходили гонцы, уходили отряды, велись бесконечные советы. Но каждый вечер он приходил ко мне. И наши беседы стали еще более откровенными.

Однажды он принес с собой кувшин густого, темного вина — трофейного, римского. Он налил мне в простую глиняную чашу, себе — в рог, оправленный в серебро.

—Они умеют делать две вещи хорошо — строить стены и делать вино, — заметил он, отпивая. — Все остальное — слабость.

Вино было терпким и обжигающим. Я сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по жилам.

— Ты презираешь их, — сказала я. — Но многое перенял у них. Оружие. Доспехи. Тактику.

Он кивнул, не отрицая.

—Сильный заимствует у сильного, чтобы стать еще сильнее. Слабый заимствует, чтобы спрятаться. В этом разница. — Он помолчал, глядя на пламя. — Я не презираю их. Я презираю их слабость. Их страх перед жизнью. Они запираются в своих каменных коробках, прячутся за стенами, за законами, за своими развратными богами. Они забыли вкус ветра и запах дождя в степи.

— А какой он? — спросила я тихо. — Запах дождя в степи?

Он посмотрел на меня, и в его глазах появилась какая-то далекая, почти мечтательная тень.

—Сначала пахнет воздухом. Резко и чисто. Потом — пылью, которую поднимают первые капли. А потом… потом пахнет землей. Мокрой полынью. И свободой. Таким свободным воздух не пахнет больше нигде.

Он говорил, а я смотрела на него и понимала, что вижу его душу. Не душу завоевателя, а душу кочевника. Тоскующего по просторам, по ветру, по чему-то такому, что невозможно завоевать или удержать.

— Тебе бывает одиноко на вершине? — рискнула я спросить. — Среди всех этих людей, которые видят в тебе только вождя?

Он отпил из рога, его взгляд стал тяжелым и непроницаемым.

—Одиночество — это кожа, которая прирастает к тебе, когда ты берешь власть. Ты перестаешь ее замечать.

— Это неправда, — вырвалось у меня. — Ты заметил бы, если бы она вдруг… отстала.

Он резко поднял на меня глаза. Вино и intimacy вечера сделали нас обоих смелее. —Ты пытаешься залезть ко мне под кожу, Ашха? — спросил он, и в его голосе прозвучал опасный, низкий отзвук.

— Нет, — я покачала головой, не отводя взгляда. — Я уже там.

Мы смотрели друг на друга через очаг. Напряжение достигло предела. Воздух снова стал густым и сладким, как мед. Я видела, как сжимаются его пальцы на роге, как двигаются мышцы на его шее. Он боролся с собой. И я видела, что проигрывает.

Он медленно поставил рог на землю. Потом встал. Не спеша, как хищник, уверенный в своей добыче, он обошел очаг и остановился передо мной. Он не прикасался ко мне. Он просто стоял, глядя вниз, а я сидела, запрокинув голову, и смотрела на него, чувствуя, как исчезает земля подо мной.

— Кто ты? — снова спросил он, и в этом вопросе была уже не ярость, а мука. — Ты говоришь, как будто знаешь меня сто лет. Ты смотришь, как будто видишь насквозь. Ты молчишь, и в тишине между нами звучит больше правды, чем во всех речах моих советников.

Я не могла ответить. Я могла только смотреть на него, на его губы, на суровую линию подбородка, на биение пульса у него на шее.

Он наклонился. Медленно, давая мне время отстраниться. Но я не могла пошевелиться.

Его рука поднялась, и на этот раз он не остановился. Его пальцы, шершавые и горячие, коснулись моей щеки. Это было не нежное прикосновение. Это было прикосновение-вопрос. Прикосновение-утверждение. Прикосновение-взрыв.

Я зажмурилась, прижавшись щекой к его ладони. По моей коже пробежали мурашки. Все мое тело взорвалось тихим, сокрушительным электрическим разрядом.

— Говори, — приказал он хрипло. — Скажи мне правду. Хотя бы одну.

Я открыла глаза. Его лицо было так близко. В его темных глазах бушевала буря — голод, гнев, страх, желание.

—Правда в том, — прошептала я, и мой голос дрожал, — что с того момента, как я увидела тебя, я перестала принадлежать себе.

Из его груди вырвался низкий, сдавленный звук, похожий на стон. Его вторая рука обхватила мою шею, его пальцы вцепились в мои волосы, притягивая мое лицо к его лицу.

И тогда его губы нашли мои.

Это был не поцелуй. Это было крушение мира. Это было землетрясение, извержение вулкана, падение звезды. В нем была вся ярость его сомнений, вся сила его подавленных желаний, вся тоска по тому, чтобы быть понятым. Его губы были жесткими и требовательными, они не просили, они брали. И я отдавала. Я отвечала ему с той же яростью, с тем же отчаянием, цепляясь за его плечи, впиваясь в его губы, пытаясь слиться с ним воедино, стереть ту невидимую грань времени и реальности, что разделяла нас.

Мы дышали друг другом. Мы были друг для другом и воздухом, и водой, и землей под ногами. Химия, что тлела между нами все эти недели, взорвалась, сожгла все запреты, все страхи, все условности.

Он оторвался от моих губ, его дыхание было прерывистым, горячим. Он прижимал мое тело к своему, и я чувствовала каждый мускул, каждую линию его тела через тонкую ткань одежды.

—Еще одна правда, — прошептал он, прижимаясь лбом к моему. — Я не думал, что это возможно.

— Что? — едва выдохнула я.

—Чувствовать так. Хотеть так. Быть на краю пропасти и не бояться упасть, потому что ты падаешь вместе со мной.

Он снова поцеловал меня, на этот раз медленнее, глубже, с какой-то почти невыносимой нежностью, смешанной с неукротимой страстью. Его руки скользили по моей спине, прижимая меня к себе, и я тонула в его тепле, в его запахе, в нем самом.

Мы не говорили больше ни слова. Нам не нужны были слова. Все было сказано в том молчании, что последовало за поцелуем, в том, как мы просто стояли, обнявшись, слушая, как бьются наши сердца в унисон, пытаясь отдышаться после того, как нас выбросило на берег после бури.