Попаданка: Гуннская пленница

Глава 9. Чаша из клена и стали

На следующий день лагерь узнал. Это не объявлялось с трибуны и не кричалось глашатаями. Это передавалось в молчаливых взглядах, в почтительном отступлении шага, когда я проходила мимо, в новом, глубоком поклоне Элдиз, которая с утра принесла не простую шерстяную накидку, а тонкую, отделанную мехом выдры, и сложила у входа мое старое, синее платье, будто хороня его.

Я была его. И это знали все.

Сам он появился только ближе к вечеру. Он вошел без стука, как хозяин, каковым он и был, но на этот раз в его входе была не только власть. Было право. Он нес в руках не свиток и не оружие, а деревянную чашу, вырезанную из светлого клена.

— Держи, — сказал он просто, протягивая ее мне.

Я взяла. Чаша была легкой, тщательно отполированной, без украшений. Только на дне был выжжен знакомый символ — тот самый стилизованный волк, что был и на его знаменах.

— Это… — я не знала, что сказать.

—Это твоя чаша, — пояснил он. Его взгляд был спокоен и тяжел. — Отныне, когда я пью, пьешь и ты. Когда мои воины видят ее в твоих руках, они знают — твои слова это мои слова. Твоя воля — моя воля.

Он не говорил о любви. Он действовал. В его мире поступки значили больше слов. Эта простая деревянная чаша была большим признанием, чем тысячи любовных сонат. Это был акт доверия. Публичного и безоговорочного.

Я прижала чашу к груди, чувствуя, как дерево теплое от его рук.

—Спасибо, — прошептала я.

Он подошел ближе, его пальцы коснулись моей щеки, повернули мое лицо к себе. Его прикосновение было уже знакомым, но от него по-прежнему перехватывало дыхание.

—Не благодари. Это не подарок. Это обязанность. Ты теперь часть моего мира, Ашха. И мой мир — это не только утренние скачки и беседы у огня. Он жесткий. Он требует крови и силы. Готова ли ты пить из этой чаши до дна?

Его глаза искали в моих малейшую тень сомнения. Но сомнений не было. Был только страх, но и решимость.

—Я уже пью из нее, — ответила я твердо. — С того дня, как ты вошел в мой шатер в первый раз.

Уголки его гут дрогнули в подобии улыбки. Он наклонился и поцеловал меня. Уже не с яростью первого раза, а с медленной, обжигающей нежностью, которая была, возможно, страшнее. Она размягчала душу, заставляла тонуть в ней без остатка.

— Тогда идем, — сказал он, отрываясь. — Пришло время показать тебя моему миру.

Он взял меня за руку — не за запястье, как пленницу, а за руку, как равную — и повел через лагерь к большому шатру, где обычно собирались его военачальники.

При нашем появлении гул голосов смолк. Десятки глаз уставились на нас. На наши сплетенные руки. Я видела удивление, недоверие, расчет, а в глазах самых старых и консервативных — открытую неприязнь.

Аттила не обратил на это внимания. Он подвел меня к своему месту у центрального столба и жестом указал сесть на разостланную рядом шкуру белого волка — его личный трофей. Это было место почетное, но все же немного сбоку. Не наравне, но и не в толпе.

Он сел сам и без тени смущения поднял свою чашу — массивный серебряный рог.

—Ашха будет сидеть здесь, — объявил он, и его голос, тихий и спокойной, перекрыл любое бормотание. — Ее слова будут услышаны. Ее советы будут учтены. Кто оспорит мое решение?

В шатре повисла гробовая тишина. Его вызов висел в воздухе, острый, как лезвие. Никто не посмел поднять глаз.

Только один из военачальников, тот самый молодой и дерзкий, что смеялся над моим предсказанием, мрачно поднял голову.

—Повелитель, она женщина. И чужеземка. Совет воинов — не место для…

Он не успел договорить. Взгляд Аттилы, холодный и смертоносный, приковал его к месту.

—Она женщина, которая предсказала путь солнца, — тихо, но четко произнес Аттила. — Она чужеземка, чей совет спас нас от ненужной крови под стенами Аквилея, когда она предупредила о засаде. Что сделал ты, Бледа, кроме как проливал кровь своих же воинов в безрассудных атаках?

Молодой воин побледнел и опустил голову, сжав кулаки.

Аттила обвел взглядом всех собравшихся.

—Сила не в том, чтобы быть самым жестоким всадником. Сила в том, чтобы быть самым мудрым. И я буду черпать мудрость там, где вижу ее. Вопросы?

Вопросов не было. Приговор был вынесен.

Аттила повернулся ко мне, и его взгляд смягчился на долю секунды.

—Говори, — просто сказал он. — Они готовы слушать.

И начался совет. Говорили о поставках зерна, о передвижениях римских легионов, о стычках с готами. Аттила иногда обращался ко мне, спрашивая мое мнение на их языке. Я отвечала коротко, просто, стараясь не умничать, опираясь только на то, что знала как историк — общие тенденции, слабые места врагов, их амбиции.

Военачальники слушали с каменными лицами, но я видела — некоторые начинали кивать, в глазах вспыхивал интерес. Они видели не женщину. Они видели стратега.

В какой-то момент, когда речь зашла о трудностях перехода через разлившуюся реку, я вспомнила деталь из хроник.

—Есть брод, — сказала я. — В двух днях пути отсюда, у одинокого дуба, сломанного молнией. Дно там каменистое, течение слабее.

Все взгляды устремились на меня.

—Откуда ты знаешь? — хмуро спросил один из старейшин.

Аттила ответил за меня, его голос звучал почти насмешливо.

—Духи рассказали ей. Или ты предпочитаешь тонуть в грязной воде, старик?

В шатре пронесся сдержанный смех. Напряжение спало.

Когда совет закончился и военачальники стали расходиться, некоторые из них, проходя мимо, кивали мне — коротко, почтительно. Это было больше, чем любая победа.

Мы остались одни в опустевшем шатре. Аттила повернулся ко мне, его глаза горели.

—Ты видела? Они приняли тебя.

—Они приняли твое решение, — поправила я его.

—Это одно и то же, — он махнул рукой. — Ты была великолепна. Как… — он искал слово, — как карта, на которую нанесены все тропы и все реки. Ты видишь то, что не видим мы.

Он подошел и взял мои руки в свои. Его пальцы были твердыми и уверенными.