Попаданка: Гуннская пленница

Глава 10. Пир воронов

Прошло еще несколько недель. Моя жизнь обрела новый, странный ритм. Утро начиналось не с кофе и архивов, а с кумыса и уроков верховой езды с одним из доверенных воинов Аттилы. День — с советов, где я теперь имела право голоса, пусть и робкого, но все чаще встречаемого не косыми взглядами, а внимательным молчанием. Вечер… вечер принадлежал нам.

Аттила больше не приходил в мой шатер. Он приводил меня в свой.

Его жилище было больше, но не роскошнее других. Те же кожанные стены, те же шкуры на полу. Но в воздухе витало нечто иное — ощущение сосредоточенной, неспящей власти. Повсюду лежали развернутые свитки с картами, на грубом столе стояла чернильница и валялись обломки стилусов. Здесь он работал. Здесь он был самим собой — не вождем на людях, а мозгом огромной, неповоротливой военной машины.

Именно здесь, в этой святая святых, мы и проводили вечера. Он мог часами рассказывать мне о проблемах снабжения, о интригах среди союзников-германцев, а я, сидя у его ног на волчьей шкуре и уткнувшись лбом в его колено, слушала. Иногда давала совет, осторожный, обернутый в форму догадки или «видения». Чаще просто слушала, давая ему возможность выговориться, сбросить с себя часть того чудовищного груза.

Однажды вечером он был особенно мрачен. Он метался по шатру, как раненый зверь, его лицо было искажено холодной яростью.

—Собаки! — рычал он, швыряя на пол деревянный кубок. — Все они — предающие друг друга собаки! Готы обещают поддержку и оттягивают войска к своим границам. Римляне сыплют золотом, пытаясь купить моих же военачальников! Иногда мне кажется, что я воюю не с врагами, а с болотной тиной, которая засасывает и душит!

Я молча подняла кубок и поставила его на место. Потом подошла к нему и, не говоря ни слова, обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине, между лопатками. Он замер, его мышцы были напряжены, как струны.

— Они боятся тебя, — прошептала я. — Поэтому и предают. Страх — плохой союзник. Он делает людей мелкими и подлыми.

Он медленно повернулся в моих объятиях. Его глаза пылали.

—Что же делать? Купить их? Я уже покупаю! Убить? Я уже убиваю! Но это бесконечная игра, и она выматывает душу!

Я подняла руку и коснулась его лица, проводя пальцами по жесткой щетине на его скуле. Он закрыл глаза, непроизвольно прижавшись к моему прикосновению, как к спасительной соломинке.

—Есть сила сильнее страха, — сказала я тихо.

—Какая? — его голос был хриплым от усталости и гнева.

—Уважение. — Я смотрела на него, стараясь вложить в слова всю свою веру в него. — Они никогда не будут любить тебя. Но они могут уважать. Не только твою силу. Твою справедливость. Твой ум. Твою… честь.

Он открыл глаза. В них бушевала буря.

—Честь? — он усмехнулся, и это был горький, усталый звук. — В этом мире нет чести, Ашха. Есть голод. И пир воронов на костях побежденных.

— Тогда создай свой мир, — выдохнула я. — Здесь. Среди тех, кто тебе верен. Будь справедлив к ним. Слушай их. Пусть они знают — их вождь не просто бросает их в бой, а ценит их жизнь. Такая верность сильнее страха. Она не продается и не предает.

Он смотрел на меня, и постепенно ярость в его глазах стала угасать, сменяясь глубокой, сосредоточенной вдумчивостью. Он поднял руку и накрыл мою ладонь, прижатую к его щеке, своей.

—Ты говоришь о вещах, о которых не говорит ни один воин в моем стане, — прошептал он. — Они думают о завтрашнем бое. Ты думаешь о… легендах. О том, что останется после.

Его взгляд стал мягче, в нем появилась та самая уязвимость, которую он показывал только мне.

—Иногда мне кажется, что ты пришла не из-за больших вод, а из другого времени. Где правят не мечом, а словом.

Сердце мое упало. Он был так близок к правде, что становилось страшно.

—Может быть, — уклончиво ответила я. — Может быть просто я смотрю на тебя не как воин, а как… — я запнулась, ища слово.

— Как кто? — он наклонился ближе, его дыхание смешалось с моим.

—Как женщина, которая любит тебя, — выдохнула я наконец, впервые произнеся это слово вслух.

Он замер. Словно время остановилось. В шатре было слышно только треск огня в очаге и наше сбивчивое дыхание.

— Повтори, — приказал он тихо, почти беззвучно.

—Я люблю тебя, — прошептала я, и это была чистейшая правда, вырвавшаяся из самой глубины души, из того места, где уже не было ни страха, ни расчетов, только большая и безрассудная правда. — Я люблю твою силу. Твою усталость. Твой гнев. Твой ум. Я люблю тебя, Аттила. Таким, какой ты есть.

Из его груди вырвался сдавленный стон. Он не сказал ничего. Он просто притянул меня к себе и прижал так сильно, что у меня перехватило дыхание. Его объятия были как утопающего, который нашел скалу в бушующем море. Он положил свое лицо в моих волосах, и я чувствовала, как бьется его сердце — часто, громко, бешено.

— Никто… — он прошептал, и его голос срывался. — Никто и никогда… Никто не говорил мне этого. Никто не видел… этого. Только тебя. Только ты.

Он отстранился, его руки держали меня за плечи, и он смотрел на меня с таким благоговением, с такой обнаженной, незащищенной нежностью, что у меня навернулись слезы.

—Ты… — он качал головой, не в силах подобрать слова. — Ты разбиваешь меня на куски и собираешь заново. Каждый день. И я не знаю, кто я теперь — сталь или воск в твоих руках.

— Будь собой, — я поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы — мягко, нежно, запечатывая свою признание. — Просто будь собой. Этого достаточно. Этого больше, чем достаточно.

Он ответил на поцелуй с новой, пронзительной нежностью. В нем не было прежней ярости, только бесконечная, щемящая благодарность. Это был поцелуй человека, который всю жизнь шел по пустыне и наконец нашел родник.

Он поднял меня на руки, как перышко, и понес к ложу из шкур. Его движения были медленными, почти ритуалистическими. Он опустил меня и склонился надо мной, заслоняя собой весь мир.

В эту ночь не было спешки. Не было животного горения. Было медленное, внимательное исследование друг друга. Каждое прикосновение было вопросом и ответом. Каждый вздох — признанием. Каждый поцелуй — клятвой.