Попаданка: Гуннская пленница

Глава 13. Шепот листьев

Тень того утра отступила, но не исчезла. Она затаилась в уголках его глаз, в моменты, когда он думал, что я не смотрю. В легкой бледности его кожи после очередного, короткого, но пугающего приступа кашля, который он тут же подавлял, делая вид, что ничего не было. Мы не говорили об этом. Мы создали свой собственный, хрупкий мир, и жили в нем, как в осажденной крепости, отчаянно стараясь не смотреть за стены.

Он стал еще более внимательным, почти болезненно заботливым. Он приносил мне дикие цветы, сорванные во время объезда владений — ярко-желтые лютики и синие колокольчики, неуклюже подобранные в букет его грубыми пальцами. Он заказывал у кочевых мастеров не просто практичную одежду, а тонко выделанные платья из крашеной шерсти, отороченные мехом горностая.

— Ты должна носить лучшее, — говорил он, когда я пыталась протестовать. — Потому что ты — лучшее, что у меня есть.

Однажды он вернулся из долгого объезда границ не один. С ним был старик, согбенный, с лицом, испещренным глубокими морщинами, как высохшее русло реки. Его глаза были молочного цвета — слепые. Но когда он повернул голову в мою сторону, мне показалось, что он видит меня насквозь.

— Это Морик, — представил его Аттила. Его голос был необычно торжественным. — Он читает по ветру и шепоту листьев. Он… знает вещи.

Морик медленно приблизился ко мне. Его худая, высохшая рука с длинными пальцами дрогнула в воздухе.

—Можно? — его голос был скрипучим, как трение старых ветвей.

Я кивнула, забыв, что он не видит. Аттила сделал утвердительный жест, и старик коснулся моей руки. Его пальцы были удивительно теплыми и легкими, как крылья бабочки. Он поводил ими по моей ладони, потом дотронулся до моего лба, до висков. Его слепые глаза были устремлены куда-то в пространство за моей спиной.

Он долго молчал. Потом отступил и повернулся к Аттиле.

—Ты прав, повелитель. Она… не отсюда. В ней нет зла. Но в ней есть печаль. Великая печаль, как глубокое озеро. И тень. Длинная тень, что падает на тебя.

Мое сердце упало. Аттила не сводил с меня взгляда, его лицо было напряженным.

—Можно ее отвести? Эту тень? — спросил он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему надежда.

Морик покачал головой.

—Тень — это часть пути. Ее нельзя отвести. Можно только осветить путь так, чтобы тень отступила. — Он снова повернулся ко мне. — Дитя иных времен, ты держишься за него, как утопающий за соломинку. Но ты должна найти силу в себе. Не в нем. Иначе ты утащишь его на дно своего страха.

Его слова били прямо в цель. Я чувствовала, как краснею, потом бледнею. Он видел меня насквозь.

— Что мне делать? — выдохнула я, забыв о всякой осторожности.

—Любить, — просто сказал старик. — Но не цепляться. Быть его свободой, но не его цепью. Это трудно. Но иначе… — он не договорил, но смысл был ясен.

Он поклонился Аттиле и, не сказав больше ни слова, вышел, ведомый незримыми путями.

Аттила подошел ко мне. Он взял мои холодные руки в свои.

—Ты слышала? Никакой тени я не боюсь. Пока ты со мной, мне не страшен никакой мрак.

Но я видела в его глазах не страх, а понимание. Понимание того, что моя тревога, моя «великая печаль» — не просто каприз. Что за ними стоит нечто реальное.

Он не стал допытываться. Вместо этого он сделал то, чего от него никто не ожидал. Он приказал разбить лагерь на неделю. Отложил все дела — переговоры, тренировки войск, суды.

— Мы уедем, — сказал он мне тем вечером, укладывая мои вещи в походную сумку своими руками. — Только мы двое.

—Куда? — удивилась я.

—Туда, где нет империй. Нет войн. Где есть только ветер и трава.

Мы уехали на рассвете, взяв с собой лишь двух самых выносливых коней и припасов на несколько дней. Он скакал впереди, и я видела, как с него спадает напряжение последних недель. Его плечи расправлялись, в спине появлялась привычная легкость. Он оборачивался, чтобы удостовериться, что я рядом, и его глаза сияли, как у мальчишки.

Мы скакали целый день, пока солнце не начало клониться к западу. Он привез меня в небольшую долину, скрытую от посторонних глаз кольцом невысоких холмов. Посередине струился чистый ручей, а вокруг цвели дикие маки, окрашивая степь в багрянец.

Здесь он сам разбил маленькую походную палатку, сам развел костер, сам приготовил на ужин простую похлебку из сушеного мяса и дикого лука. Он был другим — не вождем, не полководцем, а просто мужчиной. Умелым, сильным, заботливым.

Ночь опустилась на степь, укутав ее бархатным покрывалом, усыпанным бриллиантами звезд. Мы лежали на расшитом плаще, укрытые другим, и смотрели в бескрайнее небо.

— Видишь? — он указал рукой на мерцающую дорожку Млечного Пути. — Мои предки верили, что это — тропа, по которой души великих воинов уходят в небесные степи. Чтобы скакать там вечно, под бесконечным небом.

— Это красиво, — прошептала я, прижимаясь к нему. — А ты веришь в это?

—Я верю в то, что вижу, — он повернулся ко мне на бок, опираясь на локоть. Его лицо было так близко в сумраке. — И я вижу тебя. Только тебя.

Он поцеловал меня. Медленно, нежно, с какой-то новой, пронзительной нежностью. Это был поцелуй, в котором не было спешки, не было жара битвы. Была бесконечность. Был тихий шепот звезд над головой и шелест травы под нами.

— Я не знаю, что ждет нас впереди, Ашха, — прошептал он, отрываясь. Его губы скользили по моей щеке, по виску, по закрытым векам. — Я не знаю, какие тени преследуют тебя. Но я знаю, что пока ты со мной, я готов принять все. Любую битву. Любую судьбу.

Он говорил, а его руки снимали с меня напряжение, разглаживали морщинки тревоги, смывали пыль страха. Его прикосновения были целительными. В них была не только страсть, но и глубокая, бездонная нежность, которая заставляла плакать от счастья и от боли одновременно.

— Я люблю тебя, — говорил он, и это были не просто слова. Это было признание, вырванное из самой глубины его души. — Я любил только свою землю и свой народ. А теперь я люблю тебя. Сильнее. Крепче. Навсегда.