Попаданка: Гуннская пленница

Глава 14. Песок в часах

Мы вернулись из нашей маленькой утопии в реальность, которая встретила нас дурными вестями. Римляне, почуяв слабину, перестали платить условленную дань. Среди германских союзников начались брожения. Старые враги поднимали головы. Империя, выстроенная на силе и страхе, давала трещины, и Аттиле приходилось постоянно быть в движении, латая эти прорехи железом и волей.

Он погрузился в работу с удвоенной яростью, словно пытался убежать от чего-то. От той тени, что проскользнула в нашу жизнь и о которой мы больше не говорили, но которая витала между нами незримым холодком. Он стал больше пить на советах — густое, крепкое вино, которое глушило не только усталость, но и боль, которую он тщательно скрывал.

Я видела, как он стискивает зубы, когда думает, что я не смотрю. Как его рука непроизвольно тянется к груди после особенно резкого движения. Как по утрам его лицо становится землистым, а под глазами залегают темные тени.

Однажды ночью я проснулась от странного звука — сдавленного, хриплого клекота. Я метнулась к его стороне ложа. Он лежал на спине, его тело было напряжено в немой судороге, из уголка рта стекала тонкая струйка крови, окрашивая подушку в багряный ужас.

Паника, острая и слепая, сжала мне горло. Я хотела закричать, позвать на помощь, но голос не слушался. Вместо этого я, рыдая, принялась вытирать ему лицо краем рубахи, прижимала к его губам кувшин с водой, умоляя его сделать глоток.

Он пришел в себя от моих прикосновений. Его глаза открылись, они были стеклянными, невидящими, полными животного страха. Потом взгляд прояснился, и в нем появилось знакомое, свирепое упрямство.

— Ничего, — прохрипел он, отпихивая кувшин. — Просто… подавился. Во сне.

— Не ври мне! — выкрикнула я, и голос мой сорвался на истерику. Впервые за все время я позволила себе крик. — Не ври! Я же вижу! Я не слепая!

Он попытался сесть, но его тело снова согнулось от приступа кашля. На этот раз кровь хлынула обильнее. Он плевал ей в поднесенную мною чашу, его плечи тряслись от надрывного, изматывающего рева в груди.

Когда приступ прошел, он откинулся на подушки, обессиленный, покрытый холодным потом. Его дыхание было хриплым и прерывистым.

В шатре повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в очаге и его тяжелым дыханием. Он смотрел в потолок, отказываясь встречаться с моим взглядом.

— Сколько? — тихо спросил он наконец. Его голос был безжизненным, плоским.

—Что? — не поняла я.

—Сколько времени у меня осталось? — он повернул голову и посмотрел на меня. И в его глазах не было ни страха, ни гнева. Была только усталая, холодная ясность. — Ты же знаешь. Ты всегда знала. С самого начала.

Мир рухнул у меня под ногами. Все мои тайны, все мое притворство рассыпалось в прах под тяжестью его прямого взгляда.

Я не могла солгать. Не сейчас. Не когда он истекал кровью на наших общих постелях.

— Не знаю точно, — прошептала я, и слезы текли по моему лицу, капая на его руку.

— Месяц? Два? Хроники… хроники говорят, что это случится ночью после свадьбы с новой женой… Ильдико…

Он слушал, не перебивая. Его лицо было каменной маской.

—Хроники, — повторил он без эмоций. — Значит, правда. Ты и вправду оттуда. Из будущего.

Он закрыл глаза. Казалось, он впитывает этот удар, принимает его, как принимал тысячи ударов в бою — без стонов, без жалоб.

—Ильдико, — произнес он имя, которое должно было стать его последним. — Дочь вождя, который сейчас просит мира. Это… логично. — Он открыл глаза и снова посмотрел на меня. — А ты? Что будет с тобой?

Его вопрос застал меня врасплох. В его положении он думал не о себе. Он думал обо мне.

—Я не знаю, — призналась я. — В хрониках нет обо мне. Ни слова.

На его губах появилась горькая, кривая улыбка.

—Значит, ты изменила историю. Или еще изменишь. — Он с трудом приподнялся на локте. Его рука дрожала, но он дотянулся до моего лица, вытирая слезы большим пальцем. — Перестань. Не плачь. Слезами делу не поможешь.

— Как ты можешь быть таким спокойным? — прошептала я, хватая его руку и прижимая ее к своей щеке.

—Потому что я всегда знал, что умру, — ответил он просто. — Каждый воин знает это. Просто… я не думал, что это будет так. И уж точно не думал, что перед смертью мне выпадет такое счастье. — Он потянул меня к себе, и я прижалась к его груди, слушая неровный, хриплый стук его сердца. — Ты была моим самым невероятным сражением, Ашха. И самой великой победой.

Мы лежали так молча, и время, казалось, остановилось, отсчитывая последние песчинки в наших часах.

— Я не женюсь на ней, — внезапно сказал он. Его голос снова обрел железный тон. — Ни на какой Ильдико.

—Но союз… тебе нужен этот союз…

— К черту союз! — он отрезал резко. — Я прожил жизнь, диктуя свою волю другим. И умру так же. Я выберу сам, как мне провести последние дни. И с кем.

Он приподнял мое подбородок, заставляя меня посмотреть на него.

—Ты — моя женщина. Моя единственная жена перед лицом моих богов и моего народа. И если уж суждено мне уйти, то я уйду с твоим именем на устах. А не с именем какой-то политической марионетки.

В его словах не было бравады. Была простая, безоговорочная решимость. Решение, принятое не правителем, а мужчиной.

— Но история… — начала я.

—К черту историю! — он почти крикнул, и его голос сорвался на хрип. — Пусть пишут что хотят! Я проживу свою жизнь, а не ту, что им угодно! Моя история — это ты и я. Здесь и сейчас. И она для нас. Только для нас.

Он поцеловал меня. В этом поцелуе была горечь крови, соль слез и бесконечная, горькая нежность обреченных. Мы целовались как в последний раз, потому что знали — каждый поцелуй может оказаться последним. Каждое прикосновение — прощанием.

И в тот миг я поняла, что он прав. Не было ни прошлого, ни будущего. Не было хроник, не было предсказаний. Были только мы — он, истекающий кровью, но непокоренный властелин степей, и я — женщина из будущего, потерявшая все, чтобы найти его. И наша любовь, которая оказалась сильнее самой смерти.