Попаданка: Гуннская пленница

Глава 15. Последний свет

Он сдержал слово. Посольство от вождя маркоманов, прибывшее с богатыми дарами и с прекрасной, юной Ильдико в золоченых носилках, было вежливо, но твердо отправлено обратно. Аттила даже не взглянул на невесту. Он принял ее отца в своем шатре, сидя рядом со мной, и моя рука лежала в его руке — жест, понятный без слов.

— Моё сердце и моя воля уже принадлежат другой, — сказал он прямо, глядя на ошеломленного вождя. — Союз между нами будет скреплен не браком, а золотом и сталью. Или не будет вовсе. Выбирай.

Он играл ва-банк, и все это знали. Но сила его личности, его воли была такова, что маркоманский вождь, понурив голову, согласился на условия. Страх перед Аттилой все еще был сильнее обиды.

После их ухода он обернулся ко мне. Лицо его было серым от усталости, но глаза горели.

—Видишь? — прошептал он. — Я выбираю тебя. Каждый раз. До конца.

Но цена этого выбора была высока. Весть о том, что Повелитель отказался от выгодного брака ради какой-то чужеземной вещуньи, разнеслась по степи с быстротой пожарища. Ропот среди его военачальников, и так недовольных моим влиянием, усилился. Я ловила на себе взгляды, полные ненависти и страха. Я стала их проклятием, их предзнаменованием беды.

А его здоровье ухудшалось с каждым днем. Приступы кашля учащались. Он терял вес, его могучее тело таяло на глазах, оставляя кожу да кости. Но его дух оставался несломленным. Он почти не лежал, проводя все время в седле или за картами, планируя новый поход, который должен был затмить все предыдущие. Это была отчаянная попытка доказать себе и другим, что он еще силен. Что он еще — Аттила.

По ночам он не спал. Боль не давала ему уснуть. Он лежал, уставившись в потолок шатра, а я сидела рядом, смачивая его лоб прохладной тряпицей, вливая в него отвары трав, которые готовила Элдиз. Лекарства не помогали. Мы оба это знали.

— Расскажи мне, — просил он хриплым, иссякшим голосом. — Расскажи мне о своем мире. О тех… летающих птицах из металла. О повозках без лошадей.

И я рассказывала. О самолетах, о автомобилях, о городах, уходящих в облака. О том, как люди могут говорить друг с другом через огромные расстояния. Я рассказывала ему о демократии, о выборах, о правах человека. Он слушал, широко раскрыв глаза, как дитя, слушающее сказку.

— Странный мир, — кашлянул он как-то раз. — Удобный. И… бездушный. Нет в нем простора. Нет ветра. Нет… чести.

— А есть другая честь, — утверждала я, гладя его исхудавшую руку. — Честь жить в мире. Растить детей. Не бояться завтрашнего дня.

Он повернул ко мне свое изможденное лицо. В глубине его запавших глаз теплилась искра былого огня.

—Скучно, — прошептал он. — Лучше уж короткий век, но с мечом в руке и с степью под копытами, чем тысяча лет в каменной коробке.

Он пытался улыбнуться, но его губы исказила гримаса боли. Он сдавленно застонал, вцепившись мне в руку так, что кости затрещали. Я прижала к его губам чашу с вином, смешанным с обезболивающими травами. Он сделал несколько глотков и откинулся на подушки, его дыхание было частым и поверхностным.

— Не оставляй меня, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала не детская мольба. — Обещай, что не оставишь меня одного в… в темноте.

Слезы душили меня. Я прижалась губами к его холодному лбу.

—Обещаю. Я всегда буду с тобой. Я люблю тебя.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. Взгляд его был чистым и ясным, каким бывает взгляд у тех, кто уже одной ногой в ином мире.

—И я тебя, моя дикая, чужая волчица. Моя Ашха. Мое самое большое чудо.

Он уснул. Я сидела рядом, не шевелясь, боясь потревожить его хрупкий сон. Я смотрела на него, запоминая каждую черту, каждую морщинку, каждый шрам. Я молилась всем богам, которых знала, и тем, которых не знала. Я предлагала свою жизнь в обмен на его. Но я знала, что боги не слушают таких молитв.

Под утро он проснулся. И странно — он казался почти здоровым. Лицо его порозовело, глаза сияли тем самым старым, хищным блеском. Он сел на постели без моей помощи и потянулся.

—Сегодня хороший день, — объявил он своим командным голосом, который заставил меня вздрогнуть. — Я чувствую себя сильным. Вели собрание. Мы поедем на охоту.

Я поняла. Это была последняя вспышка свечи перед тем, как она угаснет. Последняя милость, которую дарует ему тело, чтобы он мог попрощаться со всем, что любил.

— Хорошо, — кивнула я, сжимая зубы, чтобы не расплакаться. — Сейчас всё сделаю.

Он поехал на охоту. Я скакала рядом с ним. Он сидел в седле прямо, как в былые дни, его глаза зорко высматривали добычу. Он загнал молодого оленя, и его меткий выстрел из лука поразил цель в самое сердце. Воины ликовали, видя в этом добрый знак. Только я видела, как дрожала его рука, выпуская стрелу, и как он, спешившись, едва не упал, но вовремя оперся на лук.

Вечером у костра он пил с воинами, шутил, смеялся. Его смех был громким и искренним. Он был счастлив. В последний раз.

Потом мы остались одни в его шатре. Он скинул плащ и подошел ко мне. Его движения были медленными, но уверенными. Он взял мое лицо в ладони.

—Спасибо, — прошептал он. — За все. За каждый миг.

Он поцеловал меня. Это был поцелуй прощания. В нем была вся нежность, вся страсть, вся неизбывная грусть нашего невозможного романа.

— Я не хочу уходить, — признался он, прижимая мой лоб к своей груди. Его сердце билось часто-часто, как у пойманной птицы. — Я хочу остаться с тобой. Навсегда.

— Останься, — взмолилась я, цепляясь за него. — Пожалуйста, останься.

Он покачал головой. В его глазах стояли слезы. Впервые за все время я видела его слезы.

—Это единственное сражение, которое я проиграю, моя любовь. Прости меня.

Мы легли. Он уснул сразу, его дыхание было ровным и спокойным. Я не спала. Я лежала и слушала его дыхание. И считала его вздохи.

Перед самым рассветом его дыхание изменилось. Оно стало прерывистым, хриплым, с долгими, мучительными паузами. Я прижалась к нему, гладя его лицо, его руки, шепча слова любви на своем языке, на его языке, на любом языке, который только приходил в голову.