Попаданка и офицер его величества

Глава 1. Последний день

Я проснулась от того, что телефон упал с кровати. Тянулась за ним в полусне, шаря рукой по холодному полу, и думала — зачем? Всё равно здесь, в Малых Березниках, интернет ловит через раз, а последнее сообщение от Ленки из Москвы пришло три дня назад. "Как ты там в своей глуши? Не одичала ещё?"

Одичала ли я? Смотрела в потолок с побелкой, которая осыпалась в углу уже лет пять, и честно не знала ответа. Три месяца назад, когда приехала к бабушке "на недельку помочь", казалось, что сойду с ума от тишины. А теперь... Теперь я различала по звуку, какая именно курица кудахчет во дворе. Марфа — низко и недовольно, она вечно всем недовольна. Пеструшка — заливисто, с переливами, будто хвастается очередным яйцом.

— Маш, ты встала? — бабушкин голос из кухни. — Зорьку подоить надо, она уже третий час мычит.

Зорька. Наша корова оказалась существом с характером. Если её не подоить вовремя, она начинала мстить — опрокидывала ведро с молоком, наступала на ногу своим немаленьким копытом или просто уходила к лесу, к тому жуткому колодцу.

Я натянула джинсы и футболку с выцветшей надписью "Москва никогда не спит". Иронично. Москва, может, и не спит, а я теперь встаю с петухами — в пять утра, как заправская деревенская жительница.

На кухне пахло блинами. Бабушка, маленькая, сухонькая, но удивительно быстрая для своих семидесяти восьми лет, уже наготовила целую стопку.

— Грозу обещали, — сказала она вместо приветствия. — К вечеру разойдётся. Ты это, за Зорькой смотри, а то она в грозу беспокойная.

Я кивнула, наливая себе чай из старого заварочного чайника с отбитым носиком. За окном расстилалось типичное утро средней полосы — туман над полем, росса на траве, которая блестела как россыпь мелких бриллиантов. Красиво. Я уже перестала фотографировать это для инстаграма — какой смысл, если всё равно не выложить?

— Бабуль, а что за история с тем колодцем у леса? — спросила я, дуя на чай. — Зорька прямо как зачарованная к нему ходит.

Бабушка перекрестилась — быстрым, привычным жестом.

— Нехорошее место. Ещё моя бабка говорила — не ходи туда, особенно в грозу. Людей там пропадало. Вроде как провалятся — и нет человека. Искали-искали, а тела не находили. Потому и заколотили его ещё при советах.

— Сказки всё это, — отмахнулась я, хотя почему-то по спине пробежал холодок.

— Сказки не сказки, а ты к нему не ходи. И Зорьку не пускай.

День тянулся обычно. Я подоила Зорьку (она сегодня была на удивление покладистой), покормила кур, прополола грядку с морковкой. Руки уже привыкли к земле, не болели, как в первые недели. На ладонях появились мозоли — настоящие, трудовые. Ленка бы ужаснулась.

К вечеру небо на западе стало свинцовым. Тучи наползали медленно, но неотвратимо, как в фильме-катастрофе. Воздух загустел, стал тяжёлым и влажным. Куры рано полезли на насест, а кот Васька забился под крыльцо.

Я стояла во дворе и смотрела на приближающуюся грозу. В городе я их боялась — молнии между высотками казались апокалиптичными. А здесь... Здесь было что-то первобытное в этой стихии, что-то завораживающее.

— Маш! — бабушка крикнула с крыльца. — Зорька опять ушла! Видать, к колодцу попёрлась, окаянная!

Я чертыхнулась. Ну что за корова такая! Схватила старую папину куртку — зелёную, военного образца, натянула резиновые сапоги и побежала к лесу.

Первые капли дождя упали, когда я добежала до опушки. Тяжёлые, крупные, они били по листьям с такой силой, будто кто-то сверху кидался камешками. Зорька стояла у колодца — чёрный провал, забитый полусгнившими досками. Корова мычала низко, протяжно, и это мычание сливалось с гулом надвигающейся грозы.

— Ну что ты тут забыла? — я потянулась к верёвке на её шее. — Пошли домой, сейчас польёт так, что...

Молния ударила в дерево рядом. Ослепительная вспышка, грохот, от которого заложило уши. Зорька дёрнулась, я инстинктивно вцепилась в верёвку покрепче, но корова была сильнее. Она мотнула головой, и я полетела прямо на прогнившие доски колодца.

Дерево затрещало подо мной. Я помню, как подумала — глупо, что за дурацкая смерть, даже не успела бабушке сказать, что люблю её. Помню, как провалилась в темноту, как больно ударилась спиной о что-то твёрдое.

А потом была только чернота.