Попаданка и офицер его величества

Глава 3. Чужая жизнь

Изба дьячка оказалась больше других, но всё равно тесной по моим меркам. Низкий потолок с почерневшими балками, маленькие окна с мутным стеклом, в котором виднелись пузыри и разводы, огромная печь, занимающая четверть пространства. Пахло дымом, квашеной капустой и ещё чем-то кислым — может, от половиков, может, от одежды. В углу у двери висели пучки сушёных трав, от них шёл горьковатый запах полыни.

Матушка Агафья — дородная женщина с красным лицом и цепкими глазами — оглядела меня с ног до головы, как будто прикидывала, не украду ли я что. Руки у неё были большие, красные, с короткими ногтями — руки, привыкшие к тяжёлой работе.

— Вот оно как, — протянула она. — Божья дурочка, значит. А одёжка-то заморская. Гляди, Дуняша, какие штаны неприличные!

Дуняша — девушка лет семнадцати, с длинной русой косой и миловидным, но надменным лицом — смотрела на мои джинсы со смесью любопытства и презрения. На щеках у неё играл румянец, а в карих глазах мелькало плохо скрытое любопытство.

— Срамота, — подтвердила она. — Ноги-то видны через дыры! И ткань какая странная, плотная, как на мужских портах.

Дыры. Это были специально рваные джинсы, за которые я отдала пять тысяч в московском магазине. Хотела объяснить, потом поняла — бесполезно.

— Переодеть надо, — решила Агафья. — Не ходить же ей так, люди что подумают. На Покров скоро, в церковь водить придётся. Дуняша, дай какой сарафан старый да рубаху.

— Зачем мой-то? — возмутилась дочка.

— А чей? Мой велик, Феклино мало будет. Давай, не жадничай, христианская душа должна...

Пока они препирались, я осматривалась. В углу — иконы, потемневшие от копоти. Лампад нет, только свечи. На лавке вдоль стены — прялка. Настоящая прялка! У бабушки такая на чердаке валялась, антиквариат.

Младшие дети — мальчик лет десяти и девочка лет семи — выглядывали из-за печи, таращась на меня круглыми глазами.

— Мам, а она правда дурная? — громким шёпотом спросил мальчик.

— Молчи, Федька, — одёрнула Агафья. — Ступайте на полати, нечего глазеть.

Дети нехотя полезли по лесенке на полати — дощатый настил под потолком. Так вот как они все помещались в одной избе.

Дуняша притащила одежду — льняную рубаху, грубую, но чистую, и тёмный сарафан. Ещё какой-то платок, пояс, непонятные тряпки.

— Это что? — спросила я, разглядывая тряпки.

— Онучи, — фыркнула Дуняша. — Небось и портков-то нет под штанами заморскими.

Портки. Онучи. Я пыталась вспомнить уроки истории. Что там было про русский костюм? Ничего конкретного не вспоминалось.

— Переодевайся, — велела Агафья и добавила чуть мягче: — За печкой переодевайся, не стесняйся.

Я полезла за печку. Снять джинсы и футболку, спрятать их — куда? Засунула под лавку. Лифчик вызовет вопросы — тоже спрятала. Рубаха оказалась длинной, до щиколоток. Сарафан надевался через голову, подвязывался поясом. Онучи — это, оказывается, такие обмотки на ноги вместо носков. Я кое-как намотала их, чувствуя себя полной идиоткой.

Когда вылезла из-за печки, Дуняша присвистнула:

— Ишь, какая ладная! Не скажешь, что дурочка.

— Волосы прибрать надо, — заметила Агафья. — Эдак с распущенными только девки бесстыжие ходят. Ты замужем была?

Я помотала головой.

— Значит, косу заплетём. Дуняша, заплети ей.

Дуняша неохотно подошла, взяла деревянный гребень. Дёргала нещадно, будто вымещая злость за сарафан.

— Больно, — не выдержала я.

— Терпи. Красота жертв требует, — неожиданно философски заметила она. — Волосы-то мягкие какие. Чем моешь?

Шампунем из супермаркета, подумала я. Вслух сказала:

— Травами.

— Какими?

— Разными.

Она хмыкнула, но приставать не стала. Заплела косу — тугую, непривычную. Голова сразу стала казаться чужой.

— Вот теперь хоть на человека похожа, — одобрила Агафья. — Есть будешь?

Есть. Только тут я поняла, что умираю от голода. Когда я ела последний раз? Утром? Но какого утра — сегодняшнего или... из другого времени?

Мне дали деревянную миску с щами — капуста, лук, что-то мясное, но жилистое. Сверху плавали блёстки жира, а на дне виднелась крупа — перловка, кажется. Деревянную ложку. Чёрный хлеб — кислый, плотный, совсем не похожий на магазинный. Корка была твёрдая, приходилось размачивать в щах.

Я ела и думала. Что делать? Как жить? Вернуться к колодцу, попробовать снова? Но что если не получится? Что если я застряла здесь навсегда?

— Где жить-то будешь? — спросил дьячок Семён, входя в избу. — Родных нет?

— Нет, — честно ответила я.

— Вот ведь божье наказание, — вздохнула Агафья. — Может, у нас поживёт пока? Работящая если, то и прокормим. А там, глядишь, память вернётся, вспомнит, откуда родом.

— Зачем нам лишний рот? — возмутилась Дуняша.

— Не лишний, а рабочие руки, — отрезал отец. — Тебе помощница по хозяйству. Скоро замуж отдавать, а Фекла ещё мала.

Замуж. Дуняша зарделась, но промолчала.

Так я стала жить у дьячка. Первую ночь провела на лавке у печки, укрывшись каким-то тулупом. Не спала — слушала храп семейства, возню мышей, потрескивание остывающей печи. И думала, думала, думала.

Какой год? Судя по одежде, по быту — где-то века восемнадцатого-девятнадцатого? Но точнее? Как узнать, не выдав себя?