Попаданка и офицер его величества

Глава 4. Чужая среди своих

Первая неделя тянулась как месяц. Каждое утро я просыпалась с дикой надеждой, что это сон. Что сейчас открою глаза и увижу знакомые обои с мелкими цветочками, услышу, как бабушка гремит на кухне чайником. Но нет — надо мной темнели закопчённые балки, с которых свисала паутина, дрожащая от сквозняка, рядом похрапывал на полатях Федька, а в нос шибал запах кислой капусты из кадки в углу. Иногда к этому букету добавлялся запах мокрых онучей, которые сушились на печи.

Вставать приходилось затемно. Ещё петухи не пели, а Агафья поднималась первой, растапливала печь, и вскоре по избе расползалось тепло. Я сползала с лавки, стараясь не застонать — спина после сна на жёстких досках отзывалась болью. Доски были неровные, с сучками, и каждый сучок отпечатывался на теле.

— Чего разнежилась? — ворчала Агафья, но не зло. — Молодая ещё, а кряхтишь как старая. Вот я в твои годы по десять вёрст за день проходила да ещё плясала вечером!

Молитва была пыткой. Все становились перед иконами, крестились, кланялись, бормотали слова, которых я не знала. Земные поклоны были особенно мучительны — нужно было опуститься на колени и коснуться лбом пола. Я стояла позади всех, копировала движения и шевелила губами, изображая молитву. Первые дни Дуняша оглядывалась на меня с подозрением:

— Ты чего слов не знаешь? Какая же христианка без "Отче наш"? И "Богородицу" не знаешь? И "Символ веры"?

— Память отшибло, — бормотала я. — Вспомню ещё.

— Странная ты, Машка. Корову доить помнишь, а молитву забыла. Может, ты раскольница какая? Или вовсе некрещёная?

Это была проблема. Я действительно помнила всё практическое — как доить, как кормить скотину, как полоть грядки. Руки помнили. Видимо, это была генетическая память — все мои предки занимались крестьянским трудом. А вот молитвы, обычаи, правила поведения — это всё приходилось учить на ходу, совершая ошибки.

Как-то утром, через неделю после моего появления, я машинально потянулась к ковшу с водой и выпила, не перекрестившись. Агафья всплеснула руками:

— Ты что же, как нехристь, пьёшь, не благословясь?

— Забыла, — пробормотала я.

— Забыла она! — Агафья покачала головой. — Вот что значит башку расшибить. Дуняша, учи её, как малую. Покажи, как креститься правильно, какие молитвы читать.

И Дуняша учила. С явным удовольствием от роли старшей и более знающей.

— Вот смотри, — она складывала пальцы щепотью. — Три перста вместе, во имя Троицы. К челу, к животу, к правому плечу, к левому. Не наоборот! А то как латинянин какой будешь.

Латиняне — это католики, сообразила я. Значит, уже после раскола. Точно петровское время или около того.

С Федькой и маленькой Феклой было проще. Дети есть дети, в любом веке. Федька, десятилетний сорванец с вечно ободранными коленками, первым перестал меня дичиться. Произошло это благодаря курам.

— Машка, а правда, что ты дурная? — спросил он как-то, когда мы вдвоём кормили птицу.

— А как ты думаешь?

Он посмотрел серьёзно, по-взрослому:

— Не похожа. Дурные они... ну, дурные. Слюни пускают, смеются без причины. А ты нормальная, только странная.

— Странная — это точно, — согласилась я.

— А почему Рябая к тебе идёт? Она же злющая, меня клюёт всегда!

Рябая — это была местная куриная главарь, крупная пёстрая несушка с скверным характером. Но со мной она вела себя смирно, даже позволяла взять на руки.

— Не знаю. Может, я ей нравлюсь.

— Научи меня! — загорелся Федька. — Чтоб тоже не клевала!

Я учила его подходить к курам спокойно, не делать резких движений, говорить тихим голосом. В моём времени это называлось бы "основы зоопсихологии", здесь — почти колдовство.

— Смотри, мам! — кричал Федька вечером. — Рябая меня не клюнула! Машка научила!

Агафья перекрестилась, но смотрела на меня уже теплее.

С маленькой Феклой подружиться было ещё проще. Семилетняя девчушка с двумя русыми косичками была полной противоположностью своей старшей сестры — тихая, застенчивая, мечтательная. Она часами могла сидеть у окна и смотреть на улицу.

— Что видишь? — спросила я как-то, присев рядом.

— Птичек. Вон, видишь, синичка? А там воробьи. Они семьями живут, как люди.

— Расскажи про них.

И она рассказывала — придумывала птицам имена, истории, приключения. В другое время из неё вышла бы писательница. Здесь и сейчас — в лучшем случае жена какого-нибудь дьячка или купца, если повезёт.

С дьячком Семёном было сложнее. Он явно что-то подозревал. Человек грамотный, бывалый — в молодости, оказывается, ходил с обозами в Москву, даже в Питер новый видел издали. "Город на костях стоит," — говорил он мрачно. — "Сколько народу полегло на тех болотах, один Бог ведает." Иногда я ловила на себе его изучающий взгляд.

— Буквы знаешь? — спросил он однажды вечером, когда все уже легли спать, а мы с ним остались у стола при свете лучины.

Вопрос был с подвохом. Крестьянские девки грамоте не учились.

— Нет, — соврала я.

— А цифры?

— Считать умею. На пальцах. До десяти.

Он хмыкнул. Достал из-за пазухи какую-то бумагу, развернул — там были цифры, какие-то подсчёты.

— А это что, по-твоему?

— Не знаю, батюшка Семён. Закорючки какие-то.

Через день снова проверил — оставил на столе раскрытую книгу, церковную, на славянском. Я сделала вид, что не замечаю, хотя руки так и чесались перелистнуть, прочитать. Текст был знакомый и незнакомый одновременно — буквы вроде те, но какие-то не те, слова можно было разобрать, но с трудом. "Аз", "буки", "веди" — старые названия букв всплывали в памяти из школьных уроков.

Но самые сложные отношения сложились с Дуняшей. Она меня откровенно недолюбливала, хотя я ей помогала по хозяйству, взяла на себя самую грязную работу. Причина выяснилась недели через две.

Вечером, когда мы с ней пряли (вернее, она пряла, а я портила лён, потому что руки не слушались), она вдруг сказала:

— Петька-кузнец на тебя заглядывается.