Попаданка. Инструкция по выживанию для немой ведьмы

ГЛАВА 37. СУДЬБА НА ДВУХ НОТАХ

Тишина во дворе была звенящей. Каждый удар сердца отдавался в висках Лираны оглушительным гулом. Она видела бледные, полные страха лица детей, выглядывающих из окон. Видела железную решимость Бренна и Торвина, сжимающих самодельные дубинки. Видела холодную ясность в глазах Кассиана, который уже просчитывал варианты, как шахматные партии, и находил в каждой мат.

Сдаться — означало не просто конец. Инквизиция вырвет у них признания, возможно, под пытками. Их объявят шпионами, диверсантами. Школу сравняют с землёй, учеников разшвыряют по приютам или каторгам. Их «симфония» станет в глазах людей символом предательства. Идея умрёт, опозоренная.

Сопротивляться — дать им легитимный повод сделать то же самое, но сразу и без суда. Устроить кровавую баню, после которой на этом месте останется только пепел и дурная слава.

«Любые меры». Эти слова висели в воздухе ледяными бубенцами.

— У нас есть три минуты, прежде чем они начнут ломать ворота, — тихо сказал Кассиан, не отводя взгляда от калитки. — Подземного хода нет. Прорваться силой через тридцать обученных стражников и двух инквизиторов мы не сможем. Они ждут провокации.

— Значит, нужно не провоцировать, — голос Лираны прозвучал странно спокойно. Внутри всё сжалось в ледяной ком, но разум, отточенный годами борьбы, работал с пронзительной чёткостью. — Нужно сыграть на их правилах. На их самом большом страхе.

— На каком? — спросил Бренн, хмурясь.

— На публичном скандале, — сказала Лирана. Она повернулась к Кассиану. — Они пришли тайно, без лишнего шума. Почему? Потому что арест «еретиков» накануне фестиваля, да ещё и с участием капитана гвардии — это громкая история. Это бросает тень и на Собор, и на гвардию. Им нужны мы тихо. Наши признания. Наш бесследный исчезновение. Значит, наш козырь — шум.

Кассиан медленно кивнул, и в его глазах вспыхнула искра понимания.
— Призыв свидетелей. Гильдии. Соседей. — Он улыбнулся, и это было страшное, безрадостное выражение лица. — Мы не можем выйти. Но звук… звук может выйти.

Идея родилась мгновенно, отчаянная и блестящая в своей простоте. Они не будут атаковать. Они не будут защищаться. Они поднимут тревогу. Не колоколом, а тем, что у них было лучше всего — своим голосом.

— Весь Хор, на позиции! — скомандовала Лирана, и в её голосе зазвучала та самая дирижёрская сталь, которую они все слушались. — Не партитуру фестиваля! Самую простую, самую громкую, самую пронзительную последовательность, какую только сможете! Цель — не гармония. Цель — чтобы нас было слышно на другом конце района! Чтобы каждый ремесленник, каждый торговец, каждый прохожий обернулся и подошёл к стенам нашей школы! Драк, твой самый глубокий гул, бей в землю, как в барабан! Тина — ритм, как сердцебиение испуганного зверя! Лин — визг камня, от которого зубы сводит! Всё вместе! Сейчас!

Они бросились по местам. Не в подвал, а прямо во дворе, на виду у готовых к штурму стражей. Инквизиторы за воротами что-то крикнули, но их слова потонули в нарастающем гуле.

Это не была музыка. Это был крик. Крик страха, ярости, отчаяния и неистовой воли к жизни. Тридцать разных голосов слились в один оглушительный рёв, который заставил содрогнуться стены сарая и выбить стёкла в соседней заброшенной лачуге. Звуковая волна, грубая, неотёсанная, ударила в ворота, заставив их затрещать, и откатилась по округе, разносясь эхом по узким улочкам Тупика Глиняных Горшков.

Эффект был мгновенным. На соседних крышах показались любопытные головы. В переулке завопила перепуганная скотина. А через две минуты к внешнему кольцу стражи уже бежали первые люди — грузчик с ближайшей пристани, пекарь с закатанными рукавами, несколько женщин с рынка.

— Что происходит? — кричал пекарь. — Почему стража у школы? Вы что, детей трогать будете?

— Это те самые «немые»! — орала женщина. — Которые цистерны чистили! Вы с ума сошли?!

Шум нарастал. Собралась толпа. Не агрессивная, но возмущённая, недоумевающая. Стражи, обученные действовать против явного врага, растерялись перед полусотней мирных, но громких горожан. Инквизиторы в чёрном обменялись взглядами. Их план «тихого захвата» рушился на глазах. Теперь любое насилие происходило бы при свидетелях. А это — головная боль для их начальства.

Советник в сером, лицо которого стало цвета старого пергамента, сделал шаг вперёд и поднял руки, пытаясь перекричать гул:
— По приказу Собора! Расойдитесь! Здесь расследуется государственная измена!

— Какую измену можно расследовать среди детей-калек? — пронзительно крикнула из толпы знакомая Лиране жена водовоза. — Покажите ордер! Пусть судья придёт!

В этот момент гул Хора внезапно прекратился. Резкая, оглушающая тишина стала ещё красноречивее. И в этой тишине раздался ясный, высокий голос Кассиана. Он говорил не крича, но его отточенный, аристократический выговор резал воздух, как театральный монолог:

— Добрые люди! Вы видите перед собой не правосудие, а произвол! Нас обвиняют в том, чего мы не совершали, чтобы заставить замолчать! Замолчать наш единственный грех — мы учим тех, кого все считали безнадёжными! Мы мешаем тем, кто наживается на чужой немоте! Сегодня — мы. Завтра — любой из вас, кто осмелится выйти за рамки, предписанные Собором!

Это была искра в пороховую бочку. В толпе зароптали. Слова «Собор», «произвол», «нажива» падали на благодатную почву обывательского недовольства налогами, указами и высокомерием магов.

Советник понял, что проиграл. Публичный скандал, который мог перерасти в бунт накануне фестиваля, был для него страшнее, чем бегство пары еретиков. Он бросил на школу взгляд, полный такой лютой ненависти, что казалось, воздух затрещал. Затем он резко махнул рукой стражам.
— Отбой! — скомандовал он сквозь зубы. — Нарушителей… мы найдём в другом месте и в другое время. Рассеять толпу!

Стража стала нехотя отступать, оттесняя любопытных. Осада была снята. Но это была не победа. Это была отсрочка. Хуже того — теперь они открыто объявили Собору войну. При свидетелях.