Попаданка. Как спасти царскую семью?!

Глава 1.

Глава 1

Петроград дышал лихорадкой.

Сырой мартовский ветер мёл по улицам угольную пыль, запах дыма и злого, тяжёлого людского дыхания. С раннего утра по городу тянулся глухой рокот — не колокольный звон, не привычный шум извозчиков, а что-то другое, плотное, однозвучное, как далёкий гул прибоя. Окна Зимнего дворца, высокие, зеркальные, ловили отголоски этого гула и отдавали его внутрь лёгкой дрожью стекла.

В покоях императрицы было непривычно тихо.

Тяжёлые шторы плотно задвинуты, огонь в камине приглушён, только красные языки пламени облизывают чёрные поленья. Воздух безупречно чистый, чуть пахнущий ладаном и лекарствами, казался неподвижным, как в церкви перед началом службы.

Александра Фёдоровна сидела в кресле у камина, закутавшись в шерстяную шаль. Воспалённое горло жгло, затылок ломило, каждый вдох отзывался лёгким, но цепким кашлем. Она терпеть не могла слабость — в себе особенно. Однако простуда, подхваченная после долгой прогулки по сырому саду, не желала отступать. Врачи шептались о нервном истощении, но она знала: это не нервное. Это всё суета вокруг, злые слова, газеты, бесконечные письма и… этот гул за окнами.

Она прижала к груди тонкую, уже чуть потёртую тетрадь. На титульном листе аккуратным немецким почерком были выведены фамилии. Романовы. Распутины. И дальше — названия статей, заметок, выдержки из чужих дневников. Работы её матери… Нет. Стоп. Чьи работы?

Туман в голове сдвинулся, как тяжелая шторка, и Александра раздражённо тряхнула головой. Боль в висках вспыхнула ярче, мысли смешались. Всё это — от температуры. От усталости. От постоянного напряжения.

У двери бесшумно показалась горничная.

— Ваше Величество, — шёпотом, как в храме, произнесла она, — к вам… он.

Не нужно было спрашивать, кто «он». Имя повисло в воздухе ещё до того, как его произнесли.

— Попросите… сюда, — тихо сказала она и кашлянула, прикрывая губы платком.

Дверь приоткрылась шире, и в комнату шагнул высокий, сутуловатый мужчина в простом тёмном кафтане. Борода не уложена по моде, волосы чуть растрёпаны, глаза странные — серые, глубоко посаженные, будто смотрят сразу вглубь человека. Он пах дорогим табаком, снегом и чем-то ещё — деревенским, дымным, живым.

— Матушка, — тихо произнёс Григорий Распутин, склоняя голову. — Опять мучает, да?

Слово «матушка» он произнёс по-простому, без почтительного придыхания, как говорил бы простой мужик женщине, которой доверяет. В этом было и уважение, и близость, и что-то, что раздражало высший свет до дрожи.

— Горло, — коротко ответила она. — И… всё остальное.

Ей не нужно было пояснять. Он и так знал: «всё остальное» — это письма, газеты, шёпот, ненависть, страх за царя, за сына, за всех.

Распутин подошёл ближе, опустился на край стула напротив, не боясь смотреть ей прямо в глаза. Она, как всегда, ощутила лёгкое внутреннее сопротивление: слишком прямой, слишком простой, слишком свободный взгляд. Но вместе с тем именно этот взгляд давал ей странное, мучительное и сладкое ощущение опоры.

— В городе… шумят, — тихо сказал он, бросив взгляд в сторону окна. — Не любя, матушка. Зло шумят.

— Пусть шумят, — резко ответила она. — Нельзя управлять империей, оглядываясь на каждую кухарку.

Он помолчал.

— Не только кухарки, — мягко заметил. — Там и солдаты уже. И такие… — он сделал неуловимый жест рукой, — …которые с пустыми руками, но с длинным языком. Словом сейчас убивают лучше, чем пулей.

Она отвернулась. Ей было плохо не от того, что он говорит — от того, что он говорит правду.

— Николай ничего не желает слушать, — устало произнесла она. — Для него это всё… временно. «Русский мужик поорет — и устанет». А они не устают.

Боль в голове усилилась, и она прижала пальцы к вискам.

Распутин посмотрел на её руки, на побелевшие фаланги пальцев, и в его взгляде мелькнула жалость.

— Царь упрям, — сказал он, не осмеливаясь, но всё-таки переходя грань дозволенного. — Но вы… вы мудрее будьте, матушка. Дайте мне с ними говорить.

— С кем — «с ними»? — раздражённо спросила она. — С бунтовщиками? С теми, кто жжёт, грабит, пишет мерзости про вас, про меня, про детей? Чтобы потом сказали, что я — немка, изменница, которая торгуется с врагом?

Она хотела поднять голос, но кашель перехватил его, и пришлось наклониться, прижимая платок ко рту. В глаза на мгновение брызнули слёзы — от удушья, от бессилия, от злости.

Он подался вперёд, чуть протянул руку, но тут же остановился: при дворе было слишком много глаз и ушей, даже в этой комнате.

— Я ж не про газетчиков, — тихо сказал он. — Есть люди, которые и там, и тут. На границе. Между властью и толпой. Которые и свои к вашим, и свои к тем, кто нынче по улицам рыщет. Я их знаю. Со многими пил, с некоторыми молился, с другими грешил. Пусть я поговорю. Пока не поздно.

Слово «поздно» повисло в воздухе, как тяжёлый колокол.

Александра закрыла глаза. Усталость навалилась с новой силой. В голове всплыли слова мужа: «Я — царь. Я не торгуюсь». Всплыли лица детей: Аликс — белый, как полотно, когда у Алексея снова шла кровь; девочки — с большими глазами, в которых последние месяцы всё чаще мелькала настороженность, непонятный детский страх.

И этот гул за окнами. Он не затихал. Он становился плотнее день ото дня, заполняя собой всё.

— Я говорила с Николаем, — наконец ответила она тихо. — Он не желает слышать. «Не дело монаха, — говорит, — с бунтовщиками рассуждать».

Распутин вздохнул.

— Я, может, и не монах, матушка, — с неожиданной горечью произнёс он. — Но у кого, как не у таких, как я, руки в грязи и в молитве одновременно, есть шанс до этих людей дотянуться?

Он наклонился ещё ближе, голос стал совсем тихим, почти шёпотом:

— Никто из ваших больших генералов с ними говорить не будет. Они — в золоте, те — в лаптях. Я — в сапогах между. Позвольте мне шагнуть к ним. Пока они к вам не пришли сами.

У неё задрожали пальцы.

— Он… рассердится, — устало сказала она. — Ты знаешь, каким он бывает.