Попаданка. Как спасти царскую семью?!

Глава 2.

Глава 2.

Александра долго сидела, не двигаясь, в высокой спинке кресла у камина, будто всё ещё не до конца веря, что мир вокруг — настоящий. Тени огня дрожали на стенах, цеплялись за позолоту рам, играли на тонких ножках столиков, по-своему освещали массивный письменный стол Николая. В этом свете кабинет казался не царским, а почти домашним: тёплым, чуть усталым, с запахом старой бумаги, табака и влажного снега, принесённого с сапогами часовых.

Она всё ещё чувствовала на языке вкус нашатыря и ледяной воды, которой её приводили в чувство. В висках отдавалось тугое эхо недавнего обморока, но голова уже работала трезво, холодно — совсем не так, как у той, прежней Александры, чьи обрезки воспоминаний вспыхивали где-то на краю сознания.

Я упала — и встала уже другой, — думала она, осторожно переплетая пальцы обеих рук, чтобы скрыть дрожь.

Николай ходил взад-вперёд от окна к столу, от стола к камину, чуть прихрамывая от напряжения — не от боли. На нём был мундир, расстёгнутый у горла, воротник чуть смят, волосы растрёпаны — он раза два в сердцах проводил рукой по голове, совсем не по-царски. Борода казалась темнее, чем обычно, глаза — глубже и усталей. Он то и дело бросал взгляд на жену — как на единственное живое, что ещё удерживало его самого от внутреннего обрыва.

Распутин сидел неподалёку, ближе к дверям — будто намеренно оставляя этим супругам больше воздуха. Его длинная фигура как-то странно вписывалась в изящное убранство кабинета: простой, потёртый кафтан, тяжёлые сапоги, густые волосы, перехваченные лентой, руки — широкие, загрубевшие, по-деревенски крепкие. Глаза же — совсем не «мутные», как их потом будут рисовать на карикатурах. Сейчас они были ясными, серьёзными, почти скорбными.

— Я тебе говорю, государь, — хрипловатым голосом повторил он, сгибаясь вперёд, — они не остановятся. Сначала — война, потом — хлеб, потом — кровь. Им уже мало слова, им нужна жертва громкая, славная, на которой они выстроят свою веру.

— Я не уйду, — отрезал Николай, не поднимая на него глаз. — Я не оставлю пост. Армия… Россия…

Он оборвался, будто сам понял, насколько бессильно звучат привычные слова в этих стенах, за которыми уже бушевал другой мир — с красными плакатами, шёпотом в казармах, треском выстрелов где-то далеко.

Александра смотрела на него и одновременно — сквозь него. Две жизни, две памяти скользили друг по другу, как полупрозрачные слои.

В одной — учебный кабинет двадцать первого века: линолеум, маркерная доска, детские голоса, её собственный голос учительницы истории и психологии, объясняющей подросткам, что истории, как бы страшны они ни были, иногда можно — хотя бы мысленно — переписать. Лицо матери, склонённое над рукописями, стопки книг о Романовых, аккуратные строчки в кандидатской, потом докторской… длинные вечера, когда маленькая Саша слушала без конца: о Николае, о его слабостях и достоинствах, о мягкой, болезненной Александре, о детях — живых, настоящих, а не только на фотографиях.

В другой — люди в мундирах, портреты предков на стенах, тяжёлые шторы, и вот он — живой, усталый император, который в учебниках всегда казался ей картонным. Сейчас он дышал, нервничал, стискивал пальцами ручку кресла.

Ты не «никчёмный Николай», — вдруг ясно поняла она, — ты загнанный в угол человек, которому никто так и не сказал вовремя простую вещь: не геройство нужно, а тактика.

Распутин повернул голову к ней. Ей на секунду показалось, что он видит все эти её смешавшиеся воспоминания, как на ладони.

— Государыни, — тихо сказал он, — вы ведь сами мне сняли своё согласие. Я просил позволения говорить с теми, с кем надо, договариваться. Вы были против. А нынче, когда вот — вы сами видите…

Он развёл руками, в которых было и бессилие, и досада.

Та прежняя Александра, чьи тени ещё жили в её теле, вспыхнула внутри привычной злой обидой: как он смеет, этот мужик, указывать, как поступать? Как смеет говорить о договорённостях с теми, кто поднял руку на царя?

Но новая, сорокалетняя женщина, прошедшая через школы, больницы, кабинеты психолога, бесконечные разговоры с проблемными подростками и их родителями, отодвинула эту вспышку, как отодвигают горячую сковороду.

Она вдохнула глубже. Поймала взгляд Распутина. Увидела в нём не мистику — боль и опыт.

— Григорий, — сказала она тихо, и собственный голос удивил её: в нём не было истеричной ломкости, только усталость и твёрдость, — если я сейчас скажу, что… готова слушать вас — у нас ещё есть время?

Он чуть заметно расслабился.

— Времени мало, матушка, — честно ответил он. — Но покуда вы здесь, не в подвале, а под сводом, где ещё ваш герб висит, — что-то сделать можно.

Николай остановился у окна, не оборачиваясь. Плечи его заострились под мундиром.

— Вы хотите, — медленно произнёс он, — чтобы я… купил себе жизнь и жизнь семьи? Заплатил им… золотом?

— Да, — спокойно ответила она, прежде чем Григорий успел открыть рот. — Именно это я хочу, Ники.

Голос прозвучал непривычно ровно, без привычного растягивания слов, без нервной ломкости. Николай резко обернулся, словно увидел её впервые.

Глаза его расширились.

— Саша… — тихо сказал он. — Ты…

Он запнулся, не находя продолжения. Она видела, как в этих глазах за несколько секунд сменилось всё: привычная тревога за её хрупкое здоровье, какое-то суеверное опасение после обморока, недоумение — и вдруг внимание. Настоящее, тяжёлое.

— Ты говорила иначе, — медленно произнёс он. — Всегда. Ты запрещала мне и думать о… уступках. Ты… просила держаться.

Она почувствовала, как горячая волна стыда за то «прежнее» её я поднимается к горлу. Но виноватой быть сейчас было некогда.

— Я… — она аккуратно выбрала слово, — я не понимала раньше.

И это правда, — с некоторым горьким удивлением признала она сама себе. — Та Александра не понимала. Она была набита сказками о долге, а у меня есть… ещё одна жизнь опыта.

— А сейчас… — она поднялась, придерживаясь за подлокотник, и медленно подошла к нему, к мужу, — сейчас я вижу иначе.