Попаданка. Как спасти царскую семью?!

Глава 3.

ГЛАВА 3

Сборы, о которых никто не должен узнать

Дворец дышал тревогой.
Так дышат огромные здания — старые, укоренённые, пропитанные судьбами — когда внутри них меняется что-то большее, чем расстановка мебельных гарнитуров или очередное расписание императорских приёмов.

Он дышал, как живое существо.
Глухо, тяжело, с тянущейся вибрацией в стенах.

Александра — новая, пробуждённая, с ясным умом психолога XXI века — ощущала это почти физически, словно воздух стал плотнее, словно каждый шаг отдавался в полу гулким тревожным эхом.

После утреннего обморока всё выглядело… другим.
Лица придворных — настороженными.
Дети — слишком тихими.
Даже шаги Николая в коридоре — какими-то более тяжёлыми, будто по нему прошла преждевременная зима.

Она сидела в спальне, залитой сероватым светом декабрьского утра, и аккуратно перебирала мамины письма, которые в этой новой памяти принадлежали другой женщине, но теперь жили внутри неё тоже.

Старые письма, детские рисунки, молитвенники — всё, к чему эта императрица прикасалась десятилетиями, — казалось хрупким.

Но она уже знала: всё это придётся оставить.
Ткани эмоций, воспоминаний — всё, что не спрячешь в корсет.

Необходимо думать рационально.
Необходимо думать как человек, который должен вывести из горящего города шесть детей — включая мужа, который по упрямству может спорить с бурей.

---

Когда дверь тихо скрипнула и вошёл Григорий, она подняла на него взгляд.

Он остановился.
Долго смотрел.
Не мигая.

— Матушка… — сказал он наконец хрипло. — Вы… не та.

— Я та, кем должна быть, — спокойно ответила она. — Сейчас — особенно.

Он подошёл ближе, и впервые в его глазах не было ни мистики, ни хмельной гордыни, ни игривой манеры, которой он раздражал Николая.
Только серьёзность.
Даже благоговение.

— С вами что-то произошло. — Он наклонился, присматриваясь, будто хотел заглянуть глубже, чем позволяла человеческая плоть. — Я вижу… другое пламя. Чужое. Но чистое.

Она не отвела взгляда.

— Григорий, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Вы сегодня говорили государю, что знаете путь. Путь спасти его. Спасти детей.

Он прикрыл глаза и перекрестился.

— Да.
— И он отказался, — сказала она.
— Он — царь… — тихо, почти жалобно ответил тот. — Он не может…

Она поднялась.
Шагнула ближе.
И Григорий впервые в жизни сделал шаг назад.

Не от страха — от силы.

Не той силы, что поднимает бокал или крутит молитвённики,
а силы, что поднимает на ноги воюющую страну.

— Григорий, — сказала она мягко. — Посмотрите на меня.

Он поднял глаза.

— Я буду говорить понятными словами.
Страна рушится.
Люди голодают.
Армия трещит.
Двор — в панике.
Кровь льётся там, где ещё вчера были молитвы.

Она медленно покачала головой.

— Если мы не уйдём, нас убьют.
Не как государей — как собак.
Вы это знаете. Я это знаю.

Он снова перекрестился.

— И царю… и детям…
— И детям в первую очередь! — резко перебила она. — Они — не виноваты. Я не позволю им умереть из-за чужих игр, чужого упрямства, чужой слепоты.

В её голосе прозвучала такая уверенность, что Григорий едва слышно прошептал:

— Что вы видели… там, в обмороке?

Она прижала пальцы к виску.

Все те кадры XXI века — фотографии, записи, вздохи экскурсоводов…
Все те слова: «Царская семья… расстреляны в подвале».
Кровь на стенах.
Строчки книг: «Гибель Романовых».

Она закрыла глаза и выдохнула.

— Я видела будущее, — произнесла она просто. — И там мы мертвы.

Молчание было оглушительным.

Григорий смотрел на неё, как смотрят на икону, внезапно заговорившую своим голосом.

---

Дверь резко распахнулась — и Николай вошёл.

— Фрейлины говорят, ты не выходила из комнаты, — начал он, но остановился, увидев их рядом. — Что происходит?

Она повернулась к нему — и он замер.

Так, как будто видел жену впервые.
Как будто в ней сменили сердце.
Как будто она стала выше ростом — хотя стояла так же, в мягком халате.

— Николай, — сказала она ровно. — Нам нужно говорить втроём.

— Сейчас? — он нахмурился. — Я получил донесения. Государственный совет в смятении. Гарнизоны требуют…

— Государственный совет пусть подождёт, — тихо сказала она. — Дети — нет.

Он крепче сжал кулаки.

Она подошла ближе — прямо к нему.
Он рефлекторно выдохнул, словно ощутил иной запах — не духов, не ладанки, а… решимости.

— Николай, — сказала она почти шёпотом. — У нас нет времени.
Если мы не начнём собираться сегодня — через месяц мы умрём. Все.

Григорий перекрестился в третий раз.

Николай побледнел.

— Что ты говоришь…

Она взяла его за руку.

— Хочешь жить?
— Да, — почти неслышно прошептал он.
— Хочешь, чтобы дети жили?
— Да.
— Тогда бери стул. Садись. И слушай.

Он сел.
Григорий сел.
Она — осталась стоять.

---

— Первое, — начала она. — Нам нужны средства. Не бумага и не золото — золото тяжёлое, заметное, шумное. Нам нужны камни. Диаманты. Рубины. Изумруды. Самое компактное богатство, которое есть в России.

Николай опустил взгляд.

— Это… возможно.

— Второе. Камни нужно спрятать так, чтобы никто не догадался. В корсет. В шляпки. В подолы платьев. Пуговицы надо заменить на золотые. Каркасы — тоже золотые. Всё — обшить. Снаружи — обычная ткань. Никто не заметит, пока не разрежет.

Григорий кивнул:

— Я могу найти портных.
— Немых, — уточнила она. — Чтобы никто потом не рассказывал.
— Сделаю, — он тронул грудь рукой, почти клятвенно.

— Третье, — продолжала она. — Нам нужно то, что можно оставить большевикам.
Звякнуло что-то тяжёлое в воздухе — мысль, падающая прямо на пол.

Николай поднял голову.

— Ты хочешь… купить…

— Да, — перебила она. — Купить жизнь. На деньги, которые мы всё равно не сможем забрать. Червонцы. Монеты. Казна. Пусть думают, что победили. Пусть думают, что мы — глупые, загнанные в угол. Им важен символ.