Попаданка. Как спасти царскую семью?!

Глава 6.

Глава 6

В доме пахло воском, морозом и горячим железом — с раннего утра в подвале работали над печами, плавили золото. Запах был тяжёлым, непривычным для дворца, где всё привыкли приносить извне, уже готовым: украшения — в шкатулках, ткани — отглаженными, деньги — в коробках. Теперь всё делали здесь, своими руками. Слишком много для императорского дома «своими».

Александра стояла у окна своей спальни и смотрела на сад. Знакомые аллеи, деревья, пруд вдалеке — всё так же спокойно и бесстрастно. Снег лежал ровным слоем, будто кто-то аккуратно выровнял белую ткань, припорошив ель и беседку, где ещё недавно смеялись девочки.

Внутри — ни ровности, ни покоя.

Она коснулась пальцами подоконника, чувствуя лёгкую шероховатость краски. В отражении стекла — тонкое, побледневшее лицо, глаза, в которых вместо прежней затравленной мягкости теперь жила сосредоточенная решимость. Та самая, которой она когда-то восхищалась в учебниках — у женщин, сумевших удержать семьи посреди бури. Тогда это были чужие судьбы, строки под фотографиями. Теперь — её собственная жизнь.

За дверью послышались шаги и тихий шорох платьев. Постучали.

— Войдите, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

В комнату вошла Анна Вырубова, прижимая к груди шкатулку. Лицо её было обеспокоенным, губы плотно сжаты.

— Государыня… мне сказали, что вы просили принести… — она запнулась, словно слово не хотело слетать с губ, — …то, что в нижнем сейфе.

Шкатулка была тяжёлой. Даже по тому, как Анна держала её на вытянутых руках, было понятно: внутри — не парча и не письма.

— Положите сюда, — Александра указала на столик у окна.

Вырубова осторожно поставила шкатулку, отвела взгляд — словно боялась даже случайно увидеть то, что хранится внутри. Александра на секунду почувствовала прежний порыв — прогнать её, оставить всё при себе. Но тут же остановила себя.

Старая Александра закрылась бы в этой комнате с драгоценностями, с кольцами, с письмами, с молитвенником — и молилась бы до изнеможения, прося чуда. Эта — новая — знала: чуду нужно помочь руками.

— Аннушка, — мягко сказала она. — Останься. Мне нужна твоя помощь.

Вырубова удивлённо подняла глаза.

— Моя? В чём я могу быть полезна, батюшка-государыня?

Александра открыла шкатулку. Внутри на тёмном бархате лежали диадемы, колье, броши, серьги — холодный блеск камней, тусклый огонь золота. На секунду закружилась голова: слишком явственно всплыли сцены балов, коронаций, свадеб, тех времён, когда всё это казалось продолжением кожи, частью роли, а не грузом.

Теперь это было оружие. И выкуп.

— Мы будем… переодевать наше золото, — сказала она, не отрывая взгляда от камней. — Нам нужна проволока. Каркасы для шляп, корсажи, пуговицы, подкладки. Всё, что можно зашить, спрятать, сделать видимым — но незаметным.

Анна моргнула, не сразу понимая.

— Вы хотите… — она тихо втянула воздух, — …носить это всё на себе?

— А где ещё я могу быть уверена, что это не украдут по дороге? — негромко отозвалась Александра. — В сундуках? В мешках? В руках охранников, которые завтра же перейдут к тем, кто придёт нас арестовывать?

Она закрыла шкатулку, пальцы её чуть задрожали.

— Нет, Аннушка. Всё, что можно взять с собой, мы возьмём… на себе. Всё, что нельзя — оставим тем, кто придёт с винтовками. Пусть думают, что отняли у нас всё.

Вырубова перекрестилась.

— Государыня… это опасно. Вас могут обыскать…

— Если дело дойдёт до обыска, — перебила Александра, — значит, мы уже всё сделали неправильно.

Она повернулась к Анне.

— Нам нужно несколько портних. Таких, которые умеют молчать. Не в переносном смысле — буквально. Глухонемые. Или те, кто не услышит чужих разговоров, кем бы их ни пытались запугать.

Анна вздрогнула.

— Я… знаю одну мастерскую, — медленно сказала она. — Там работает женщина, у которой обе дочери глухонемые. Она шьёт бельё по особым заказам. Очень аккуратно и… — она осеклась, встречаясь с неожиданно внимательным взглядом государыни. — Вы хотите…?

— Я хочу, чтобы эти женщины пришли сюда, — твёрдо произнесла Александра. — Чтобы они шили только то, что я велю. И чтобы ушли отсюда с такими подарками, что молчали бы до конца своих дней, даже если им будут угрожать.

Она вспомнила, как мать рассказывала ей о «золотых парашютах» для тех, кто помогал беглецам. Тогда это казалось частью сложной политической игры. Теперь — частью её собственной.

Анна кивнула, всё ещё поражённая переменой в своей мягкой, раньше такой нерешительной подруге.

— Я поговорю с ними, — прошептала она. — Сегодня же.

— Сегодня же, — повторила Александра. — У нас мало времени.

---

В коридорах дворца стоял особый шум. Не суета бала, не карканье праздных разговоров, а напряжённое, глухое движение. Слуги говорили тише, чем обычно, солдаты у дверей держались жёстче, взгляд у них был настороженный. Слухи о бунтах, о митингах, о солдатах, отказывающихся стрелять, просочились и сюда, сквозь мрамор стен и строгие приличия этикета.

Так и должно быть, — думала Александра, проходя по коридору к кабинету. — Ни одна революция не ломится в закрытые двери сразу. Сначала она просачивается как сырость — запахами, шёпотом, взглядом на пустой хлебной лавке. Потом — трещины. Потом — вода, которую уже не удержать.

Она знала это не из газет. Из лекций матери. Из старых фотографий, где люди с усталыми глазами стояли над разобранными баррикадами. В её времени это было прошлым, которое разбирали по стадиям. Теперь это было настоящим.

У двери кабинета её уже ждали.

Николай — в своём френче, со знакомой сутулостью, усталым лицом, на котором сейчас проступило жёсткое напряжение. Усы, чуть подрагивающие от внутреннего раздражения. Взгляд — внимательный, но осторожный. Рядом — Григорий.

Распутин напоминал тень, вырезанную из другого мира: высокий, худой, в тёмной поддёвке, волосы рассыпались по плечам, глаза светились странным, горячим светом, в котором смешивались усталость и азарт. Сегодня он был не «чудотворцем», не деревенским мужиком в святом угаре. Сегодня он был проводником.