Попаданка: Казачка

Глава 1. Чужая.

Первым пришло сознание того, что я не в своей коже. Не в метафорическом, а в самом что ни на есть прямом смысле. Оно приползло раньше слуха, раньше зрения — отчаянный, панический сигнал от миллионов не тех нервных окончаний. Там, где должно было быть привычное, подтянутое тренировками тело, лежало что-то хрупкое, одеревеневшее от боли, закованное в скрипучие, неудобные одежды.

Я попыталась пошевелить рукой — и скрипнула. Нет, скрипнуло не тело, а дерево подо мной. Жесткая, неровная поверхность, колющая спину даже сквозь ткань.

Потом вернулся звук. Не нарастающий гул города за окном, к которому я привыкла за свои двадцать пять, а оглушительная, давящая тишина, разорванная на части отдельными, пугающе четкими шумами. Где-то далеко хрипел петух. Совсем близко, за тонкой перегородкой, слышалось тяжелое, мерное сопение и жевание. Пахло. Боже, как пахло! Сено, пыль, навоз, кисловатое молоко и еще что-то древнее, древесное, пропитавшее стены, — запах бедности и векового устоя.

Я заставила себя открыть глаза. Не поверила. Закрыла. Снова открыла.

Над головой вместо гладкого белого потолка моей квартиры нависали почерневшие от времени толстые балки, грубые плахи, застеленные чем-то темным. Свет, тусклый и желтоватый, просачивался откуда-то сбоку, выхватывая из полумрака иконы в углу, лики строгие и темные.

Паника, холодная и тошная, подкатила к горлу. Где я? Что случилось?

Память отказывалась работать, выдавая лишь обрывочные картинки: мокрый асфальт, слепящий свет фар, резкий звук клаксона, свое собственное тело, отлетающее в сторону… Авария.

Значит, это больница? Реконструкция? Съемки какого-то дурацкого исторического фильма?

Я попыталась приподняться на локтях, и мир поплыл. Голова закружилась, заныла с новой силой, посылая спазмы в виски. Я сдавленно простонала.

И тут же скрипнула дверь. В проеме возникла тень, а затем и фигура. Женщина. Лет пятидесяти, может, больше — лицо ее было испещрено морщинами, как картой прожитой жизни, но глаза горели ярко и тревожно. На ней была длинная, темная юбка и белая кофта, а голова повязана платком.

— Агашенька! Родная моя! Ну, хоть очнулась! Господи, слава Тебе, — ее голос был хрипловатым, полным неподдельного ужаса и облегчения. Она подошла быстро, тяжелой походкой, и наклонилась ко мне. От нее пахло дымом и свежим хлебом.

Я уставилась на нее, не в силах вымолвить слово. Агашенька? Кто это?

— Тетя… Василиса… — прошептала она, видимо, прочитав в моем взгляде полную пустоту. — Я же тетка твоя, детка! Василиса! Помнишь?

Я медленно, с трудом, покачала головой. Движение отозвалось новой болью.

— В ступу-то свою, окаянную, врезались! На повороте к станице, — женщина заломила руки, ее лицо исказилось горем. — Яков, кучер, отделался ушибами, а ты… ты как кукла тряпичная, на обочине… Два дня без памяти лежала, как мертвая. Доктора из города ждем, не дождемся…

Слова ее долетали до меня будто сквозь толщу воды. «Ступа». «Станица». «Кучер». Это были не просто слова, это были обломки другого мира. Чужого. Страшного.

— Вода… — выдохнула я, и мой собственный голос прозвучал чуждо — тонко, слабо, по-девичьи.

— Сейчас, сейчас, родная! — Тетя Василиса засуетилась, подхватила со стола глиняную кружку и бережно поднесла ее к моим губам.

Вода была прохладной, с легким привкусом дерева и глины. Я пила жадно, чувствуя, как влага возвращает меня к жизни, которой я не знала.

— Кто… я? — спросила я, и вопрос этот прозвучал так естественно в этой обстановке, что даже я сама ему поверила.

Тетя Василиса ахнула, и на ее глаза навернулись слезы.

— Память отшибло! Совсем отшибло! Агафья, ты Агафья! Агафья Петрова, дочь брата моего покойного, купца третьей гильдии из Ростова. Родителей у тебя Бог прибрал, холеру, полгода назад, вот и вызвала я тебя к себе, под крыло… А ты… — она снова запричитала. — А ты ко мне едешь и вот…

Агафья. Меня зовут Агафья. Мне, если верить этому лицу, этому телу, лет семнадцать. Я — сирота. И я — в прошлом. В каком? Купец третьей гильдии… Ростов… Станица…

Я медленно, преодолевая головокружение, перевела взгляд на свои руки, лежащие поверх грубого одеяла. Маленькие, бледные, с коротко остриженными, работающими ногтями. Не мои руки. Совсем не мои. Ни колечка, ни следа от ежедневного загара солярия. Чужие руки.

Паника снова накатила, черная и липкая. Я не Алина, успешный менеджер проектов, попавшая в аварию по пути на работу. Я — Агафья. Племянница какой-то тетки Василисы. И я застряла здесь. В теле, в имени, в судьбе, которой не выбирала.

— Лежи, не шевелись, — строго сказала тетка, укладывая меня обратно. — Сейчас бульонцу горяченького принесу. Авось, память и воротится.

Она вышла, снова скрипнув дверью. Я осталась одна. В полумраке чужой, насквозь пропахшей чужой жизнью комнаты. Я закрыла глаза, пытаясь отдышаться, сжать в кулак расползающееся сознание.

«Соберись, — приказала я себе мысленно, голосом, который когда-то руководил командой. — Ты не умерла. Ты жива. Просто… в другом месте. В другом времени. Выживать. Надо выживать».

Я заставила себя осмотреться внимательнее. Комната была маленькой, почти пустой. Кровать, на которой я лежала, грубый деревянный стол, табурет, сундук в углу. Иконы. Окно маленькое, слюдяное, мутное. Сквозь него пробивался свет утра или вечера — я не могла понять.

До меня донесся скрип тележных колес с улицы, чей-то окрик: «Эй, Степан, принимай скотину!», заливистый лай собак. Звуки живой, кипящей жизни. Жизни, в которой мне теперь предстояло exist.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как дрожь отступает, сменяясь ледяным, отчаянным решением. Хорошо. Я — Агафья. Сирота. Племянница. Приживалка. Пока.

Я не знала, куда попала и почему. Не знала, что ждет меня за стенами этой хибарки. Но одно я знала точно: я не собиралась умирать здесь снова. И уж тем более — не собиралась играть по чужим правилам.

Тетка Василиса вернулась с миской, от которой тянул густой, наваристый пар.