Попаданка: Казачка

Глава 2. Уроки выживания в чужой шкуре

Следующие несколько дней слились в одно сплошное, мучительное полусознание. Я металась в жару, проваливалась в черные, бездонные ямы забытья, а когда приходила в себя, то каждый раз с тупым ужасом заново осознавала, где нахожусь. Чужая кожа, чужая постель, чужие запахи.

Тетка Василиса оказалась суровой, но не злой. Она поила меня какими-то горькими отварами, с упорством, достойным лучшего применения, втирала в виски зловонную жижу из каких-то кореньев и без устали молилась темным иконам, шепча заговоры от «лихорадки» и «сглаза».

Постепенно жар отступил, оставив после себя свинцовую слабость во всем теле и пронзительную ясность в голове. Ясность, от которой не было спасения.

Я лежала и смотрела в потолок, пытаясь собрать в кучу обрывки информации. Тетка Василиса, видимо, чтобы «вернуть память», без умолку рассказывала мне о жизни станицы, вплетая в рассказ и мою новую биографию.

— Станица у нас Вешенская, слава Богу, большая, богатая, — присаживаясь на табурет у моей кровати, говорила она, не глядя на меня, а уставившись куда-то в пространство. — Донцы мы, вольные казаки. Земли у нас хлебные, стада тучные. Атаман у нас — Егор Трофимович, справедливый, но грозный. У него сын… Николай… — тут ее голос почему-то смягчался, а в глазах появлялась какая-то особая искорка. — Гвардеец! В Питере служил, при дворе самого государя, представляешь? Красавец, удалец. Теперь отслужил, вернулся. Все девки в станице с ума по нему посходили.

Я слушала молча, пропуская мимо ушей восторги о местной знаменитости. Меня интересовало другое.

— А что… что здесь делают? Женщины? — спросила я как-то раз, стараясь, чтобы голос звучал слабо и недоумевающе.

Тетка посмотрела на меня с жалостью. «Память-то совсем вышибло», — написалось у нее на лице.

— Да что все бабы делают? Хозяйство ведут. Утром корову подоишь, сметану, масло сбьешь. Потом щи сваришь, хлеб испечь, убраться, постирать… Огород полоть, за птицей смотреть… — она перечисляла, загибая пальцы, и от этого списка у меня замирало сердце. Это был каторжный труд. День сурка. Без выходных и пенсии. — Мужья на службу уходят, на кордоне несут, так что все на нас, бабах. Ты, Агафья, хоть и из купеческих дочек, а трудиться должна научиться. Замуж выйти — надо уметь.

Замуж. Это слово звучало как приговор. Меня готовили к тому, чтобы выменять на какого-нибудь бородатого казака за пару лошадей и продолжить этот бесконечный цикл стирки, готовки и дойки коров.

Внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Нет. Нет уж. Дудки.

Наконец, настал день, когда тетка объявила:
—Ну, вставай, Агашенька. Лежанием здоровья не напасешься. Пойдем, я тебе хозяйство покажу.

Первый шаг на дрожащих, ватных ногах. Пол под bare feet (нет, не bare, на мне были грубые шерстяные носки) был холодным и шершавым. Тетка подала мне платье — темное, длинное, с бесчисленными застежками и пуговицами. Я с трудом в него влезла. Ткань была жесткой, пахла травами.

Я вышла из комнаты в сени, а оттуда — на крыльцо.

И мир обрушился на меня.

Не метафорически. Физически. Он ударил по глазам ослепительным, ничем не замутненным солнцем. По обонянию — коктейлем из пыли, конского навоза, цветущих где-то трав и дыма. По слуху — оглушительной какофонией звуков: крики, смех, ржание, лай, скрип телег, где-то вдали звенела кузница.

Я стояла, схватившись за косяк двери, и не могла дышать. Передо мной раскинулась широкая, пыльная улица, мощеная крупным булыжником. По ней с грохотом проезжали подводы, запряженные лошадьми — не ухоженными скакунами с ипподромов, а крепкими, рабочими животными с спутанной гривой. Мимо проходили женщины в цветастых платках и темных платьях, неся на коромыслах тяжелые ведра. Их лица были загорелыми, усталыми, но не несчастными.

А на заднем плане, за низкими, в основном, хатами с камышовыми крышами, синела бескрайняя, уходящая за горизонт степь. Дон. Настоящая степь. Она дышала пространством и свободой, которая была так недосягаема для меня, стоящей на этом крыльце.

— Ну что уставилась, как чужая? — голос тетки вернул меня к реальности. — Пойдем, коровку покажу. Звать ее Машкой.

Хозяйство тетки Василисы было небогатым: небольшая, побеленная хата, примыкавший к ней загон для скотины, крошечный сарайчик и огород, упирающийся в тын. И корова. Рыжая, большеглазая Машка, которая смотрела на меня с философским равнодушием.

— Вот, — тетка сунула мне в руки деревянный табурет. — Садись, учись.

Процесс дойки оказался для меня на грани фантастики. Я, человек, привыкший покупать молоко в тетрапаках, должна была сидеть под теплым, дышащим боком огромного животного и извлекать из него струйки теплой жидкости. Мои движения были неуклюжими, корова мычала с неодобрением, а тетка стояла над душой и комментировала:

— Не так! Не дергай, а нажимай! Сверху вниз! Черт тебя дери, совсем руки не из того места!

Потом были ведра. Два огромных, деревянных, доверху наполненных водой. Тетка показала мне колодец во дворе — тяжелый журавль, скрипящее ведро на цепи.

— Попробуй, — сказала она, смотря на меня с вызовом.

Я подошла, сгребла руками толстую, шершавую палку журавля и попыталась ее опустить. Мускулы на руках и спине загорелись от непривычного напряжения. Я стиснула зубы, уперлась ногами в землю. Скрип, плеск, и ведро, полное до краев, медленно поплыло вверх. Я отцепила его, едва не уронив, и почувствовала, как подкашиваются ноги. Одно такое ведро я с трудом могла отнести в дом. А их нужно было несколько. Каждый день.

Вечером, когда я, обессиленная, почти падала с ног, тетка дала мне еще одно задание — растопить печь. Я уставилась на черную, закопченную пасть печи, на кучу лучин и поленьев. В моей жизни был камин, который включался кнопкой. Здесь же нужно было разжечь огонь.

Я помнила теорию — мелкие щепки, сверху побольше, обеспечить приток воздуха. Но на практике это вылилось в полчаса отчаянных попыток, слез от едкого дыма и насмешек тетки, которая в итоге отстранила меня одним движением и с ловкостью, выработанной годами, разожгла ровный, яркий огонь.