Попаданка: Казачка

Глава 3. Пыль, поклоны и первый вызов

Утро началось с того, что тетка Василиса вручила мне платок.

— На, повязывай, — сказала она коротко, суя в руки большой кусок ситца с выцветшим цветочным узором. — Негоже замужней — да и девице — с непокрытой головой по людным местам ходить. Срам.

Я взяла платок. Ткань была грубой на ощупь. Я машинально попыталась накинуть его на плечи, как пашмину.

— Куда это ты? — тетка фыркнула. — На голову, я сказала! Как все!

Она ловкими, привычными движениями накинула платок мне на голову, подвернула концы под подбородок и туго завязала на затылке. Ощущение было странным и немного удушающим — будто на меня надели невидимый намордник, символ покорности и принадлежности к определенному полу, сословию, веку.

— Вот, теперь смотрится по-людски, — с удовлетворением оценила она свою работу. — Пойдем. Держись рядом, не зевай по сторонам и помалкивай. Будут спрашивать — скажу, что память у тебя отшибло, так что ты тихая да смирная.

«Смирная». Это слово резануло слух. Но я кивнула, опустив глаза. Стратегия была ясна: наблюдать, впитывать, не выделяться.

Базарная площадь оказалась в двух шагах от дома тетки. Но эти два шага стали для меня путешествием в другой мир. Пыль стояла столбом, перемешиваясь с запахами свежего хлеба, вяленой рыбы, дегтя, конского пота и еще десятка неопознанных ароматов. Гомон стоял невообразимый. Крики зазывал сливались с ржанием лошадей, блеянием овец, скрипом телег и гулом сотен голосов.

— «Ай, мед-медок, сладкий, липовый! Кому мед?»
—«Огурчики соленые, хрум-хрум!»
—«Глиняные горшки, сковороды чугунные!»

Я шла за теткой, как привязанная, широко раскрыв глаза. Мужчины — почти все в темных шароварах, заправленных в сапоги, в бешметах и папахах, смуглолицые, с суровыми, обветренными лицами. Женщины — в длинных юбках и кофтах, с платками на головах, многие с ребятишками на руках или цепляющимися за подол. Их взгляды скользили по мне с любопытством. Чужая. Городская. Та, что с повозкой перевернулась.

Тетка, идя, кивала знакомым, обмениваясь короткими репликами:

— «Здравствуй, Марфа! Как живете?»
—«Да вот, с племянницей. Из Ростова. Да, та самая… Память, грех, отшибло. Ничего не помнит, бедовая».

И взгляды, полные жалости и любопытства, снова прилипали ко мне. Я чувствовала себя экспонатом в музее живых ископаемых.

Мы подошли к ряду с мукой и крупами. Тетка, приценившись, начала торговаться с дородной, краснощекой торговкой. Я стояла в стороне, стараясь быть незаметной, и впитывала окружающее. Вот старый казак с седой, как лунь, бородой небрежно бросил медную монету мальчишке, продающему яблоки, и взял два, даже не взвешивая. Вот две молодые девушки, ярко и нарядно одетые, перешептывались, поглядывая куда-то в сторону конного ряда. Их взоры были полены ожиданием и кокетством.

Я машинально повернула голову туда же. И увидела Его.

Он стоял у группы холеных, породистых лошадей, повернувшись к нам спиной. Высокий, широкоплечий, в темно-синем бешмете, обтягивающих шароварах и лаковых сапогах. Папаха была лихо сдвинута на затылок, открывая темные, чуть вьющиеся волосы. В его осанке, в том, как он, положив руку на круп лошади, о чем-то говорил с табунщиком, чувствовалась непринужденная уверенность, властность. Офицерская выправка, подумала я.

— …сынок атамана, Николай, — словно угадав мои мысли, шепотом проговорила тетка, закончив торг и подходя ко мне. — Из Питера вернулся. Говорят, при дворе самого государя бывал. Все девки от него без ума.

В этот момент он обернулся. И я увидела его лицо. Не классически красивое, но… запоминающееся. Смуглая кожа, темные, чуть насмешливые глаза, четко очерченный рот, упрямый подбородок. Он окинул взглядом толпу, и его взгляд на мгновение задержался на мне. На чужой, новой, незнакомой физиономии. В его глазах мелькнуло легкое любопытство, быстрая оценка. Я тут же опустила глаза, следуя завету тетки «помалкивай и не зевай».

Но было поздно. Я почувствовала, как по моей спине пробежали десятки чужих взглядов. Все заметили, что сын атамана обратил внимание на новую девку. Я почувствовала жгучую неприязнь к этому Николаю. Из-за него на меня снова уставились.

Тетка, набрав покупок, потянула меня за собой к ряду с тканями. И тут случилось неизбежное. Наш путь преградили две те самые нарядные девушки, которых я видела раньше. Одна, повыше, с острым взглядом, уставилась на меня с нескрываемым пренебрежением.

— Здравствуй, Василиса Петровна, — сладким голоском сказала она, но смотрела на меня. — Это та самая племянница? Из города?

— Здравствуй, Устинья, — сухо откликнулась тетка. — Да, Агафья моя.

— Слышала, с ней несчастье случилось, — не отставала Устинья. — Память потеряла. И, говорят, манеры городские позабыла тоже. Даже поклониться старшим не может.

Воздух натянулся, как струна. Все замерли в ожидании. Я поняла, что это проверка. Ритуал. Я должна была, опустив глаза, сделать низкий, почтительный поклон этой ядовитой девице, которая была ненамного старше меня.

Внутри все взбунтовалось. Годами выстроенная карьера, независимость, чувство собственного достоинства — все кричало протестом. Я не собиралась кланяться этой зазнавшейся казачке.

Тетка толкнула меня локтем в бок, шипя: «Поклонись!»

Я подняла голову. Взгляд мой встретился с взглядом Устиньи. В ее глазах читалось торжествующее ожидание моего унижения.

И я не поклонилась.

Я просто посмотрела на нее. Прямо. Спокойно. Без вызова, но и без покорности. Молча.

Тишина вокруг стала гробовой. Устинья покраснела от злости. Ее спутница ахнула. Тетка Василиса побледнела как полотно.

— Вижу, не только память, но и воспитанность потеряла, — прошипела Устинья, уже не скрывая злобы. — Городская недотрога.

Она резко развернулась и ушла, громко стуча каблуками. Тетка схватила меня за руку так, что побелели костяшки пальцев.

— Что ты делаешь?! — прошептала она, оттаскивая меня в сторону. — Она же дочь писаря! Все станице расскажет, что ты неученая!