Попаданка: Казачка

Глава 5. Подарок с шипами

Прошла неделя после стычки у колодца. Тетка Василиса, узнав от соседок о моем «подвиге», два дня ходила за мной молчальная и бледная, словно ожидая, что вот-вот с неба грянет гром и наш скромный дом поразит кара атамана. Но ничего не происходило. Тетка понемногу оттаяла, решив, что Николай Егорыч, будучи человеком великодушным, просто не стал обращать внимания на выходку «непутёвой сироты».

Я же знала, что это не так. Его взгляд, полный не насмешки, а холодного, цепкого интереса, стоял передо мной каждую ночь. Он что-то замышлял. Я чувствовала это кожей.

Однажды тетка, вернувшись с базара, озабоченно сообщила:
—Завтра, Агафья, на сенокос всем миром выходят. И нас позвали. Берись за косы, здоровые мужики на кордоне, так что наша доля — ворошить да стога метать. Приготовься, работа нелегкая.

Сенокос. Еще один пласт реальности, в который мне предстояло окунуться. На следующее утро, едва занялась заря, мы с теткой, взяв с собой хлеба, сала и простокваши в узелках, присоединились к потоку станичников, двигавшихся за околицу.

Картина, открывшаяся мне в степи, была одновременно идиллической и устрашающей. Бескрайнее море трав, колышущееся под утренним ветром. Сотни людей, выстроившихся в цепь. Взметнулись вверх и, описав сверкающую дугу, опустились первые косы. Ритмичный, гипнотизирующий скрежет стали о стебли плыл над степью, смешиваясь с криками, смехом, ржанием коней.

Нас, женщин и подростков, поставили ворошить скошенную траву. Солнце припекало немилосердно, пыль щекотала ноздри, а грабли, к которым я никак не могла приноровиться, казались орудием пытки. Но была в этой каторжной работе и какая-то первобытная, глубокая правда. Созидательный труд. Общее дело.

Я работала, не поднимая головы, сжав зубы. Пот заливал глаза, спина горела огнем. Рядом тетка Василиса, закусив губу, ловко и быстро переворачивала тяжелые пласты сена. Вдруг общий гул стих, сменившись настороженным гулом. Я подняла глаза.

По краю поля, постукивая подковами по сухой земле, ехал Николай. Не один, а с отцом — атаманом Егором Трофимовичем, седовласым исполином с орлиным взглядом. Они объезжали работы, и народ замирал под их оценивающим взором.

Сердце у меня екнуло и замерло. Я снова опустила голову, стараясь стать невидимкой, и с удвоенной яростью принялась ворошить сено.

Топот копыт приблизился и остановился прямо напротив нашего участка. Я чувствовала их взгляды на себе, будто физическое прикосновение.

— Здорово, Василиса! — раздался густой, низкий голос атамана. — Работа спорится?

— С-спорится, батюшка Егор Трофимович! — засуетилась тетка, чуть не кланяясь. — Стараемся!

— А это, видать, твоя племянница? Та самая, из города? — его взгляд, тяжелый и пронзительный, скользнул по мне.

— Она самая, батюшка, — прошептала тетка. — Агафья.

Я вынуждена была поднять глаза. Егор Трофимович смотрел на меня без особой неприязни, скорее с холодным любопытством. А вот Николай… На его лице играла та самая, знакомая мне уже, полуулыбка. Он смотрел на мои грабли, на мои покрасневшие, в мозолях руки, на капли пота на висках.

— Городские, говоришь? — атаман усмехнулся. — Ну, работа не боится, видно. Это хорошо.

Он кивнул и тронул коня, двигаясь дальше. А Николай на мгновение задержался. Он слегка наклонился в седле, и его голос прозвучал тихо, но четко, обращаясь ко мне:

— Как твои… стандарты, Агафья Петрова? Справляются с граблями?

Я сжала древко так, что пальцы побелели. Тетка, стоявшая рядом, замерла в ужасе.

— Справляются, Николай Егорыч, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Как видите.

— Рад за вас, — он кивнул с преувеличенной учтивостью, и в его взгляде мелькнуло что-то озорное. — Продолжайте в том же духе.

И он ускакал за отцом. Я выдохнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Тетка схватила меня за локоть.

— Что это он тебе про какие-то «стандарты» сказал? — зашептала она, полная ужаса. — Что ты ему еще наговорила?

— Ничего существенного, тетя, — отмахнулась я, снова хватая грабли. Но внутри все ликовало. Он помнил. Каждое слово.

Вечером, изможденные, но довольные, мы возвращались домой. За спиной у нас оставались высокие, пахнущие медом и солнцем стога. Тетка, уставшая, но смягченная общей атмосферой трудового подъема, даже напевала под нос какую-то старинную песню.

Дом наш стоял в глубине улицы, в сумерках он казался особенно уютным. Мы подошли к калитке, и тетка потянулась к щеколде, но рука ее замерла в воздухе.

— Смотри-ка, — сказала она, нахмурившись.

На крыльце, прислоненный к косяку двери, лежал небольшой сверток из грубого холста. Никто вокруг. Улица была пуста.

— Кто бы это? — пробормотала тетка, с опаской беря сверток. Он был туго перевязан бечевкой.

Мы зашли в сени. Тетка развязала узел, развернула холст. И ахнула, роняя сверток на лавку.

Внутри лежала книга. Не церковная, не псалтырь. Толстая, в кожаном переплете с тиснением. Я подошла ближе. На обложке было вытеснено: «Курс физики. Часть I.»

Я онемела. Книга. Наука. Знание из моего мира. Здесь, в этой казачьей станице, это было сродни магическому артефакту.

— Господи помилуй… — крестясь, прошептала тетка. — Это что же такое? Откуда?

Я взяла книгу в руки. Кожа переплета была гладкой и прохладной. Я открыла ее. Страницы пожелтели, пахли типографской краской и стариной. Формулы, схемы, объяснения законов механики. То, что когда-то было для меня скучной учебной программой, сейчас казалось посланием с другой планеты.

И тут мой взгляд упал на уголок титульного листа. Там, мелким, но четким почерком, было выведено чернилами: «Для любопытных умов. Н.Е.»

Н.Е. Николай Егоров.

Сердце заколотилось с новой силой. Это был он. Его ответ. Его вызов. Он не стал меня «ломать». Он решил… изучать. Как диковинный экспонат. Он подарил мне книгу по физике, чтобы посмотреть, что я буду с ней делать. Подарок с шипами. С испытанием.

— Что это за каракули? — тетка с опаской заглянула через мое плечо. — Ты понимаешь, что тут написано?