Попаданка: Казачка

Глава 7. Танец с тенью

После случая в степи что-то изменилось. Тетка Василиса стала поглядывать на меня с новым, недоуменным уважением, а по станице поползли шепотки: «Слышала, атаманыча от беды отвела... Лошадям разбирает... Не простая она, видно». Я стала не просто «городской гордячкой», а загадкой, и это вызывало уже не только осуждение, но и опасливый интерес.

А Николай... Николай будто испарился. Неделю я не видела его ни на базаре, ни у колодца, ни на околице. Эта тишина была хуже любых насмешек. Она звенeлa в ушах, заставляя сердце сжиматься от странного, непонятного беспокойства. Я ловила себя на том, что всматриваюсь в дальние фигуры всадников, прислушиваюсь к мужским голосам. И злилась на саму себя за эту слабость.

Все изменилось в субботу. С утра станица засуетилась особенным образом — готовились к вечерним посиделкам у атамана дома. По случаю возвращения сына и в честь удачного покоса устраивали гулянье для всей станицы.

— Одевайся получше, — строго наказала тетка, достав из сундука мое единственное «парадное» платье — темно-синее, с простым белым воротничком. — Сегодня тебя все будут разглядывать. Веди себя смирно. И смотри... — она многозначительно посмотрела на меня, — ...держись подальше от Николая Егорыча. После той истории... не ровен час.

Дом атамана, большой, беленый, под камышовой крышей, был полон света и гомона. В просторной горнице гудели голоса, пахло жареным мясом, медом и пряными травами. Я стояла у стены, стараясь быть незаметной, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. В углу гармонист завел разудалую плясовую, и пара молодых казаков пустилась в пляс.

И вот он вошел. Не один, а с отцом. Егор Трофимович что-то говорил, а Николай, кивая, обводил взглядом залу. Он был в темном казакине, от которого золотом горели погоны, в сапогах до блеска. Его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду — ровно настолько, чтобы по моей спине пробежали мурашки, — и двинулся дальше. Он вел себя так, будто того разговора в степи вовсе не было.

Меня будто обдали ледяной водой. Значит, так? Презрительное равнодушие? Я сжала кулаки, чувствуя, как горькая обида подступает к горлу. Хорошо. Очень хорошо.

Я отвернулась и сделала вид, что с огромным интересом наблюдаю за танцорами. Через некоторое время я почувствовала чье-то присутствие рядом. Обернулась — Николай стоял в двух шагах, держа в руках две деревянные кружки.

— Квас, — коротко сказал он, протягивая одну из них мне. Его лицо было невозмутимым, но в глазах плескалось озорное, опасное пламя. — Утоли жажду. Выглядишь разгоряченной.

Я колебалась, но взяла кружку. Пальцы наши едва коснулись. Квас был холодным, кисло-сладким.

— Спасибо, — пробормотала я, глядя не на него, а на темную жидкость в кружке.

— За помощь с конем не благодарил, — сказал он тише, наклонившись так, что его дыхание коснулось моего уха. От этого легкого прикосновения все внутри меня сжалось. — Спасибо.

— Пустяки, — я сделала глоток кваса, стараясь, чтобы рука не дрожала. — Жалко было животное.

— Только животное? — в его голосе проскользнула знакомая насмешка.

Я наконец подняла на него глаза.
—А кого еще? Вас? Вы, кажется, прекрасно справлялись.

Он усмехнулся, и его глаза сузились.
—О, справлялся. И до сих пор справляюсь. Матвей уже почти здоров.

— Рада за вас.

Мы стояли молча, разделенные считанными сантиметрами, но ощущалась пропасть. Гармонь смолкла, и зазвучала медленная, протяжная песня. Пары начали сходиться для плавного, почти ритуального танца.

— Танцуешь? — неожиданно спросил он.

Сердце у меня упало куда-то в сапоги.
—Нет.

— Врешь, — он отставил свою кружку на лавку и взял мою. Его пальцы обхватили мое запястье — не грубо, но твердо. — Все барышни из города умеют танцевать. Пойдем.

— Я сказала, нет! — попыталась я вырвать руку, но его хватка была стальной.

— А я сказал, пойдем, — его голос стал тихим, но обретенным сталью. — Или ты боишься?

Это был вызов. Чистой воды вызов. И я, как дура, на него повелась.

Он повел меня в центр залы. Все взгляды устремились на нас. Я видела, как побледнела тетка Василиса, как ядовитая Устинья сжала губы в тонкую ниточку. А Николай смотрел только на меня.

Он положил одну руку мне на талию, другую взял мою руку. Его прикосновение сквозь ткань платья жгло, как раскаленное железо.

— Расслабься, — прошептал он, ведя меня в такт музыке. — Это не сложно.

Я была деревянной. Ноги не слушались, дыхание сбивалось. Я ненавидела его в этот момент. Ненавидела за эту властность, за эту уверенность, за то, что он заставлял меня чувствовать себя неуклюжей девочкой.

— Ты вся напряглась, как струна, — сказал он, его губы снова оказались опасно близко к моему уху. Его дыхание смешивалось с запахом кожи, кваса и чего-то неуловимого, что было свойственно только ему. — Боишься меня или себя?

— Я не боюсь ничего, — выдохнула я, пытаясь отклониться подальше.

— Опять врешь, — он притянул меня чуть ближе, преодолевая мое сопротивление. Теперь между нашими телами почти не оставалось пространства. Я чувствовала тепло его груди, твердость мускулов под казакином. Голова закружилась. — Ты боишься этого. Боишься того, что происходит между нами.

— Между нами ничего нет! — прошипела я, глядя ему в глаза. В них плясали чертики, и я поняла, что он наслаждается этим — моим смущением, моим гневом, моей беспомощностью.

— Нет? — он наклонился еще ближе, и его губы почти коснулись моей щеки. Весь зал, музыка, люди — все расплылось, исчезло. Существовал только он, его взгляд, его руки, держащие меня. — Тогда почему ты дрожишь?

Я не находила слов. Кровь гудела в ушах. Я пыталась вспомнить всю свою злость, всю обиду, но они таяли, как снег под солнцем, под пристальным вниманием его темных глаз.

— Оставь меня, — слабо прошептала я.

— Не хочу, — так же тихо ответил он. Его пальцы слегка сжали мою талию. — И не буду.

Музыка смолкла. Он отпустил меня так же внезапно, как и взял, отступив на шаг. На его лице снова была та же надменная полуулыбка, но теперь я видела в ней не насмешку, а нечто иное... Триумф? Голод?