Попаданка: Казачка

Глава 9. Гроза

После того поцелуя мир раскололся надвое. Была привычная реальность: запах хлеба, скрип колодца, бормотание тетки. И была другая — параллельная, где на губах вечно горел след его поцелуя, а в ушах звучал его голос: «Это только начало».

Я стала тенью самой себя. Механика движений сохранилась — руки сами выполняли работу, ноги несли куда надо. Но внутри царил хат. Я ловила себя на том, что замираю посреди двора, прислушиваясь не к реальным звукам, а к эху его шагов. Смотрела на свои руки и вспоминала, как они дрожали, цепляясь за его плечи.

Тетка заметила мое состояние.
—Ты на погосте похожа, Агафья, — качала она головой, щупая мой лоб. — И не жарко, и не в обмороке... Господи, помилуй, уж не сглазил ли кто?

«Сглазил», — горько думала я. Но не колдовство было тому виной, а простая, жестокая человеческая химия. Он тронул какую-то струну во мне, и теперь весь мой организм, все мое существо вибрировало от этого прикосновения.

Я пыталась злиться. Вспоминала его высокомерие, его властность. Но даже гнев был окрашен в странные, жгучие тона. Он был не врагом. Он был... стихией. Как гроза, что копилась на горизонте.

И гроза эта пришла через три дня.

Был вечер. Тетка ушла на вечерню, а я осталась дома, пытаясь заставить себя перебрать крупу. В хате было душно. Воздух, тяжелый и неподвижный, пах грозой. Я открыла окно в сенях, надеясь на легкий ветерок, но его не было. Только предгрозовое напряжение, сжимающее виски.

И тогда я услышала стук в калитку. Твердый, уверенный. Не теткин робкий поскребывание.

Сердце упало, а потом взметнулось, забившись в висках. Я знала, кто это. Знала еще до того, как вышла на крыльцо.

Он стоял за калиткой, опершись о косяк. На нем не было ни казакина, ни папахи — только мокрая от начинающегося дождя рубаха, прилипшая к плечам. В руках он держал два ведра, полных до краев спелой, темной черешни.

— Вечер, — сказал он. Его голос был низким и немного хриплым, будто он пробежал долгий путь.

— Николай Егорыч, — выдохнула я, цепляясь за дверной косяк. — Что вы...

— Черешня, — перебил он он, поднимая ведра. — У нас в саду уродила. Мать велела разнести соседям. Ваша очередь.

Это была такая наглая, такая прозрачная ложь, что у меня даже не нашлось слов. Он перешагнул через порог и прошел в сени, не дожидаясь приглашения. Поставил ведра на лавку. Вода с его рубахи капала на глиняный пол.

Мы стояли в тесных сенях, освещенные единственной керосиновой лампой. Гроза приближалась, за окном посверкивали первые молнии, предваряя далекие раскаты грома.

— Спасибо, — наконец выдавила я. — Вы не должны были беспокоиться.

— Должен, — возразил он. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моим губам, и снова поднялся к глазам. — После того, как нагрубил в последний раз. Я был... резок.

Я не знала, что сказать. Признание? Извинение? От него? Это было так же невероятно, как если бы стены нашей хаты вдруг заговорили.

— Конь? — спросила я, чтобы разрядить напряжение.

— Лучше. Слежу, как ты велела.

Наступила тягостная пауза. Гром грохнул ближе. Я вздрогнула.

— Боишься грозы? — спросил он.

— Нет.

— Врешь, — он усмехнулся. — У тебя глаза большие, как у испуганной лошади.

Он сделал шаг вперед. Сени были такими узкими, что его грудь почти касалась моей. Я почувствовала запах мокрой шерсти, дождя и его — терпкий, мужской.

— Я не могу перестать думать о тебе, — тихо сказал он. В его голосе не было ни насмешки, ни торжества. Была простая, оголенная констатация факта, от которой перехватило дыхание. — Ты везде. В звуке ветра, в топоте копыт... даже во сне являешься.

Я молчала, не в силах пошевелиться. Его слова падали на меня, как раскаленные угли, прожигая последние остатки защиты.

— Я не прошу ничего, — продолжал он, его глаза, темные и бездонные, впивались в меня. — Я просто не могу молчать. Эта тишина сводит меня с ума.

Он протянул руку и коснулся моей щеки. На этот раз его пальцы были холодными от дождя. Я зажмурилась, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу.

— Скажи, чтобы я ушел, — прошептал он, его губы почти касались моего уха. — Скажи, и я уйду. И больше никогда не приду.

Я знала, что должна это сказать. Это был мой шанс. Последний шанс спастись, вернуть все как было. Но слова застряли в горле, тяжелые, как камни.

Внезапно небо прямо над нами разверзлось. Ослепительная молния ударила где-то совсем рядом, и одновременно грянул оглушительный гром, от которого задрожали стены. Я вскрикнула и инстинктивно рванулась к нему, ища защиты.

Его руки обхватили меня, прижали к себе. Я уткнулась лицом в его мокрую грудь, чувствуя, как бешено бьется его сердце — в унисон с моим. Он был твердым, надежным, единственной точкой опоры в рушащемся мире.

— Вот видишь, — его голос прозвучал прямо над моим ухом, глухой от грома. — Ты все-таки боишься грозы.

Я не стала отрицать. Не было сил. Я просто стояла, вцепившись в его рубаху, позволяя ему держать себя. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная.

Он не пытался меня целовать. Он просто стоял, обняв меня, пока гроза бушевала снаружи. Его руки были сильными, но нежными. Одна лежала на моей спине, другая гладила мои волосы, сбившиеся от влажности.

— Я не понимаю тебя, — прошептал я в его грудь. — Я не понимаю, что тебе от меня нужно.

— Я тоже не понимаю, — честно признался он. — Но я знаю, что не могу без этого. Без этой искры. Без этого огня.

Гроза начала отступать. Гром стих, оставив после себя лишь мерный стук дождя по крыше. Я медленно отстранилась. Его руки разомкнулись, позволив мне уйти.

Мы снова смотрели друг на друга. Но теперь что-то изменилось. Стена между нами рухнула. Осталась лишь хрупкая, трепещущая нить понимания.

— Мне идти, — сказал он тихо.

Я кивнула.

Он повернулся и вышел в дождь, не оглядываясь. Я стояла в сенях, слушая, как его шаги затихают в потоках воды. Потом подошла к окну. Дождь хлестал по стеклу, смывая пыль и следы. Стирая границы.