Попаданка: Казачка

Глава 10. Плетение сети

После той грозы все изменилось. Тишина, что висела между нами, сменилась чем-то иным — напряженным, живым, полным невысказанных слов и обещаний. Он не приходил снова. Но его присутствие ощущалось повсюду.

Как-то раз тетка, вернувшись с базара, с удивлением сообщила:
—Смотри-ка, атаманыч-то наш за порядком в станице взялся. Велел на улицах мусор убрать, колодцы почистить. Даже стариков навещает, спрашивает, в чем нужда. Неужели в Питере ему совесть воротили?

Я молчала, перебирая лук. Я знала, что это не совесть. Это была нетерпеливая энергия, ищущая выхода. Энергия человека, который ждал.

А ждать ему пришлось недолго. Случай представился сам собой. У соседки, вдовы Марины, тяжело заболела единственная корова — главная кормилица и ее, и троих малых детей. Женщина была в отчаянии, а станичный знахарь лишь разводил руками, бормоча о «порче».

Узнав об этом, я не раздумывая отправилась к ней. Болезнь была узнаваема даже для моего городского глаза — тяжелая форма мастита. Я вспомнила все, что читала когда-то о ветеринарии, и, не надеясь на местные «средства», решила действовать.

— Нужны антибиотики, — пробормотала я, осматривая распухшее вымя. — Но где их взять здесь... Ладно, попробуем по-простому.

Я велела принести горячую воду, соль и самые сильные травы, что были в ходу как противовоспалительные. Пока Марина суетилась, я делала горячие компрессы, пытаясь облегчить состояние животного. Работа была грязной, тяжелой, от коровы пахло болезнью и страданием.

Именно в этот момент в дверь низкой, закопченной хаты постучали. Я, не отрываясь от работы, крикнула: «Входите!»

В проеме возникла высокая фигура, заслонившая свет. Николай.

Он стоял на пороге, оглядывая сцену: плачущая Марина, стонущая корова, и я — на коленях в грязи, с засученными по локоть рукавами, вся в поте и нечистотах.

На его лице не было ни удивления, ни брезгливости. Лишь быстро мелькнувшая тень чего-то похожего на гордость.

— Марина, я слышал, у тебя беда, — сказал он, входя. Его голос был спокоен и деловит. — Чем могу помочь?

Вдова, всхлипывая, начала объяснять. Николай слушал, кивая, его взгляд скользнул по мне.
—Продолжай, — коротко бросил он мне, словно мы были старыми соратниками. — Я здесь.

Он не стоял в стороне. Скинув казакин, он принялся помогать — то подержит ведро, то принесет свежей воды, то успокоит перепуганных детей Марины. Он делал это без всякого высокомерия, просто как сильный человек, пришедший на помощь слабому.

Мы работали молча, в странном, слаженном ритме. Наши взгляды иногда встречались над спиной страждущего животного. В его глазах я читала не насмешку, а уважение. А в моей груди что-то таяло, сдаваясь без боя.

Через несколько часов корове стало заметно легче. Она встала и даже съела немного сена. Марина, рыдая от облегчения, пыталась целовать нам руки.

— Спасибо, батюшка Николай Егорыч! Спасибо, Агафьюшка! Господь вас вознаградит!

На улице уже смеркалось. Мы вышли вместе, усталые, пропахшие хлевом и травами. Первые звезды зажигались в потемневшем небе.

Мы шли по пустынной улице, и между нами висело тяжелое, сладкое молчание. Он шел так близко, что его плечо иногда касалось моего. От этого легкого прикосновения по коже бежали мурашки.

— Откуда ты знаешь, как лечить скот? — наконец спросил он. Его голос в вечерней тишине звучал особенно глубоко.

— Не знаю, — снова солгала я, глядя себе под ноги. — Догадалась.

Он тихо рассмеялся.
—Ты, Агафья, либо гениальная догадчица, либо... не говоришь мне всей правды.

— А вы? — рискнула я. — Готовы ли вы услышать всю правду?

Он остановился и повернулся ко мне. В сумерках его лицо было строгим и прекрасным, как у античного бога.
—Попробуй.

Я посмотрела на него, на этого гордого, сильного человека, сына атамана, и поняла, что не могу. Не могу рассказать ему о мире, где болезни лечат таблетками, где женщины носят брюки и управляют компаниями, где нет ни атаманов, ни казаков. Это было бы безумием.

— Правда в том, — сказала я, выбирая слова, — что я не такая, как все. И никогда ею не буду.

Он долго смотрел на меня, его глаза, казалось, видели меня насквозь, читали каждую тайную мысль.
—Я знаю, — наконец произнес он. — И именно это сводит меня с ума.

Он поднял руку и провел пальцами по моей щеке, смахивая засохшую грязь. Его прикосновение было таким нежным, что у меня перехватило дыхание.
—Ты вся в грязи, — прошептал он.

— А вы... в крови и поту, — ответила я, глядя на его запачканную рубаху.

Он улыбнулся — медленной, теплой улыбкой, которая зажгла огоньки в его глазах.
—Мы пара, выходит.

Он не стал целовать меня. Он просто взял мою руку — ту самую, что только что лечила корову, — поднес к своим губам и коснулся ее губами. Поцелуй был легким, почти воздушным, но от него по всему моему телу разлилась горячая волна.

— Завтра, — сказал он, отпуская мою руку. — На заре. У старой мельницы. Придешь?

Это был не приказ. Это был вопрос. И в этом вопросе я услышала неуверенность, почти страх. Он, Николай Егоров, боялся моего отказа.

Я смотрела на него, на этого невероятного человека, который мог быть таким властным и таким уязвимым, таким грубым и таким нежным. И я поняла, что проиграла эту войну. Но в этом поражении была странная, горькая победа.

— Приду, — прошептала я.

Его лицо озарилось — не торжествующей улыбкой, а каким-то глубоким, сокровенным облегчением. Он кивнул, повернулся и зашагал прочь, растворившись в сгущающихся сумерках.

Я стояла одна посреди пустынной улицы, поднимая руку к губам, все еще чувствуя жар его поцелуя на коже. Завтра. У старой мельницы. Это было и страшно, и неизбежно. Как восход солнца. Как смена времен года.

Я шла домой, и мир вокруг казался другим — более ярким, более острым, более живым. И я понимала, что это не он изменил мир. Это он изменил меня.