Попаданка: Казачка

Глава 11. На рассвете у мельницы

Той ночью я не сомкнула глаз. Лежа в темноте, я слушала, как тетка посапывает за перегородкой, и прикидывала в уме десятки причин не идти. Это безрассудство. Опасность. Предательство по отношению к себе самой. Но каждая новая причина разбивалась о одно-единственное воспоминание — о его взгляде, полном неуверенности, когда он спрашивал: «Придешь?»

Перед рассветом я поднялась, как вор, крадучись, чтобы не разбудить тетку. Надела самое простое платье, накинула платок. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю спящую станицу.

Я выскользнула из дома, когда восток только начал сереть. Воздух был холодным и свежим, пахло речной сыростью и полынью. По пустынным улицам я бежала почти бегом, пугая заблудившихся кур.

Старая мельница стояла на окраине, заросшая лозой, ее крылья давно сломались и почернели. Это было место заброшенное, забытое, и именно поэтому — идеальное для наших... наших чего? Свиданий? Тайной встречи? Я сама не знала.

Он был уже там. Сидел на заросшем мхом валуне у самой воды, спиной ко мне, глядя на реку, окутанную утренним туманом. Он сидел неподвижно, и в его позе была какая-то непривычная задумчивость, почти уязвимость.

Я замедлила шаг, внезапно охваченная робостью. Но он, словно почувствовав мое присутствие, обернулся. Его лицо в сером свете зари было строгим, но когда он увидел меня, оно смягчилось, и в уголках глаз обозначились лучики морщинок.

— Я боялся, что ты не придешь, — сказал он просто. Никаких насмешек, никакой уверенности.

— Я и сама боялась, — призналась я, останавливаясь в нескольких шагах от него.

Мы смотрели друг на друга через утреннюю дымку. Птицы начинали утреннюю трельку где-то в камышах.

— Садись, — он указал на камень рядом с собой.

Я осторожно присела на краешек, сохраняя дистанцию. Мы молчали, слушая, как просыпается река, как шелестит тростник. Это молчание было удивительно комфортным. Оно не требовало слов.

— Я не знаю, что мы здесь делаем, Николай, — наконец проговорила я, глядя на воду.

— Я тоже, — он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к туману над рекой. — Я всю жизнь знал, что мне делать. Служить. Быть атаманом после отца. Жениться на подходящей девушке. Родить сыновей. А теперь... — он резко встал и сделал несколько шагов к воде. — Теперь я ничего не знаю.

Его признание поразило меня. Эта растерянность в нем, этом столпе уверенности, была откровеннее любого любовного признания.

— А что... что ты хочешь? — спросила я тихо.

Он обернулся, и в его глазах горел тот самый огонь, что сводил меня с ума.
—Не знаю. Знаю только, что хочу этого. — Он широко развел руки, словно охватывая и реку, и туман, и меня. — Этого безумия. Этого чувства, будто земля уходит из-под ног. Тебя.

Он подошел и опустился передо мной на одно колено, взяв мои руки в свои. Его ладони были шершавыми, сильными.
—Я не умею говорить красиво, Агафья. Не умею ухаживать, как питерские франты. Я знаю только, что с тех пор, как ты появилась, все остальное потеряло смысл.

Я смотрела на него, на его серьезное, озаренное утренним светом лицо, и чувствовала, как тают последние льдинки вокруг моего сердца.

— Ты же знаешь, что это невозможно, — прошептала я. — Ты — сын атамана. А я... я никто. Чужая.

— Для меня ты не чужая, — он поднял мою руку к своим губам и прижался к ней лбом. — Для меня ты самая родная. Самая... настоящая.

Он поднял на меня глаза, и в них я увидела не страсть, не желание, а что-то гораздо более глубокое и пугающее.
—Будь со мной, Агафья. Не тайком. Откроемся всем. Я поговорю с отцом.

Ужас сжал мое горло.
—Нет! Ты не понимаешь... Они не примут. Твоя семья, станица...

— А мне наплевать! — в его голосе впервые прозвучала горячность. — Я не позволю им диктовать мне, кого любить.

Любить. Он сказал это слово. Оно повисло в воздухе между нами, огромное и пугающее.

— Ты... любишь меня? — выдохнула я, не веря своим ушам.

Он выпрямился, не отпуская моих рук.
—Разве это не очевидно? Разве я веду себя как человек, который просто забавляется? — он покачал головой. — Да, я не понимаю тебя. Ты для меня — загадка, которую я, кажется, никогда не разгадаю до конца. Но я знаю, что без тебя мне не дышится. Не живется.

Солнце начало подниматься из-за горизонта, и его первые лучи пробились сквозь туман, окрасив все в золотистые тона. Его лицо в этом свете казалось высеченным из камня — сильным, решительным, прекрасным.

— Я боюсь, — призналась я, и голос мой дрогнул.

— Я тоже, — он улыбнулся, и это была самая искренняя улыбка, что я видела на его лице. — Но мы будем бояться вместе.

Он потянул меня к себе, и на этот раз его поцелуй был другим. Не захватом, не требованием. Он был... вопросом. Обещанием. Признанием. В нем была вся нежность, на какую только был способен этот суровый человек. Я ответила ему, обвив руками его шею, позволяя чувствам захлестнуть себя с головой.

Когда мы наконец разомкнули губы, солнце уже полностью поднялось над рекой, разгоняя туман. Мир вокруг нас сиял, как заново рожденный.

— Что будем делать? — прошептала я, все еще прижимаясь к его груди, слушая ровный стук его сердца.

— Жить, — просто ответил он, гладя мои волосы. — Просто жить. А там... посмотрим.

Он был прав. Не нужно было строить планов. Нужно было просто довериться этому утру, этой реке, этому человеку. Впервые за долгое время я почувствовала не просто выживание, а жизнь. Настоящую, полную, пугающую и прекрасную.

Он проводил меня почти до дома, и на прощанье снова поцеловал — быстро, украдкой, но этого было достаточно, чтобы сердце запело.

— До завтра, — сказал он.

— До завтра, — кивнула я.

Я шла домой, и казалось, что я не иду по земле, а парю над ней. Предстоял разговор с теткой. Недовольство станицы. Гнев атамана. Но все это казалось таким мелким и незначительным перед лицом того, что случилось на рассвете у старой мельницы.

Я была влюблена. Безумно, безрассудно, вопреки всему. И он — тоже. А против такой силы не устоять ни каким устоям, ни каким правилам.