Попаданка: Казачка

Глава 12. Испытание

Следующие несколько дней стали для меня временем сладкого, тревожного ожидания. Встречи у мельницы стали нашим ритуалом. Каждое утро, едва светало, я пробиралась туда, где он ждал меня. Мы говорили обо всем и ни о чем. Он рассказывал о Петербурге, о службе, о том, как скучал по степи. Я слушала, впитывая каждое слово, и сама понемногу открывалась, рассказывая о своем «городе», сочиняя полуправду о прошлой жизни.

Мы были в своем собственном мире, отгороженном от станицы утренним туманом и шепотом реки. Но реальность не собиралась отпускать нас так легко.

Однажды, возвращаясь с одной из таких встреч, я застала тетку Василису не в ее обычном состоянии озабоченной суеты. Она сидела за столом, и лицо ее было серым, испуганным.

— Агафья, — сказала она, не глядя на меня. — Садись. Надо поговорить.

Сердце у меня упало. Я молча опустилась на лавку напротив.

— По станице ползут слухи, — начала она, перебирая край своего фартука. — Говорят, видят тебя по утрам у мельницы. И... его.

Я онемела. Кровь отхлынула от лица.

— Я не знаю, что между вами, и знать не хочу, — голос тетки дрожал. — Но это должно прекратиться. Сейчас. Пока не поздно.

— Тетя, я... — попыталась я что-то сказать, но она резко подняла руку.

— Молчи! Ты не понимаешь! Ко мне приходила Ульяна, жена атамана. Вежливо, по-соседски. Спрашивала о твоем здоровье, о твоих планах. И между делом... между делом сказала, что для их Коли присматривают невесту. Дочь богатого казака из соседней станицы. Приданое — сто коней и тысяча десятин земли. Ты понимаешь? — тетка смотрела на меня с отчаянием. — Ты для них — забава. Грязная тайна. И если ты не одумаешься, они тебя сомнут. Нас с тобой.

Ее слова впивались в меня, как ножи. Я знала, что она права. Я всегда это знала, просто не хотела признаваться себе. Наш утренний рай был иллюзией, песочным замком, который вот-вот смоет прилив суровой реальности.

В тот день я не пошла на встречу. Я сидела в своей комнате, смотря в одно окошко, и чувствовала, как внутри все замирает, превращается в лед. Он, наверное, ждал. Долго. А потом ушел. Что он подумал? Решил, что я испугалась? Передумала?

Вечером, когда я вышла во двор за водой, я увидела его. Он стоял по другую сторону тына, опершись на него, и смотрел на наш дом. В его позе была такая напряженная тоска, что у меня сжалось сердце.

Увидев меня, он выпрямился.
—Почему? — спросил он тихо. Только одно слово, но в нем была вся боль мира.

Я не могла ответить. Я только покачала головой, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Я повернулась и убежала в дом.

На следующий день я снова не пришла. И на следующий. Я стала тенью, механически выполняющей свою работу. Тетка смотрела на меня с жалостью и облегчением.

А потом он нашел способ. Через три дня тетка, вернувшись с базара, протянула мне маленький, туго свернутый клочок бумаги.

— Передал казак из его дружины. Сказал, чтобы никому не показывала.

Сердце забилось с новой силой. Я ушла в свою комнату и развернула записку. Почерк был твердым, угловатым, как и он сам.

«Сегодня. Закат. Оборванный дуб. Приди. Или я приду к тебе. Н.»

Оборванный дуб — старое, полузасохшее дерево на самом краю станицы, у обрыва над рекой. Место уединенное. И последнее, куда следовало идти.

Весь день я провела в борьбе с собой. Идти — значит бросить вызов всему. Не идти — значит потерять его навсегда. К вечеру я поняла, что выбора у меня нет.

Он уже был там, когда я подошла. Стоял спиной ко мне, глядя на заходящее солнце, которое окрашивало Дон в багряные тона. Он обернулся, услышав мои шаги. Его лицо было усталым, осунувшимся.

— Почему? — снова спросил он. Тот же вопрос. Но на этот раз в его голосе была не боль, а холодная ярость.

— Тетка говорила со мной, — тихо сказала я, останавливаясь в нескольких шагах. — С ней беседовала твоя мать. Про невесту. Про приданое.

Он сжал кулаки.
—И ты поверила? Поверила, что я могу променять тебя на каких-то лошадей и земли?

— Это не вопрос веры, Николай! — голос мой сорвался. — Это вопрос реальности! Ты — сын атамана! А я — никто! Сирота без роду, без племени! Как ты думаешь, что будет, когда об этом узнают? Нас с теткой вышвырнут из станицы! А тебя... тебя...

— А мне наплевать! — он резко шагнул ко мне, схватил за плечи. Его пальцы впились в меня почти больно. — Ты слышишь? Мне наплевать на станицу, на отца, на все! Я выбираю тебя!

— Но я не могу позволить тебе все потерять из-за меня! — выкрикнула я, пытаясь вырваться. — Я не могу нести такую ответственность!

— А кто тебя просит нести? — он тряхнул меня. Его глаза горели в сумерках, как угли. — Это мой выбор! Моя жизнь! И если я решил, что она — с тобой, то это мое право!

— Ты не понимаешь! — слезы наконец хлынули из моих глаз. — Я не та, за кого себя выдаю! Ты не знаешь меня! Не знаешь, кто я на самом деле!

— Тогда скажи мне! — он притянул меня к себе так, что наши лбы соприкоснулись. — Скажи мне, кто ты! Я все приму! Все! Только не отталкивай меня!

Я смотрела в его глаза, полные отчаяния и любви, и понимала, что не могу. Не могу открыть ему свою тайну. Это было бы слишком. Слишком опасно. Слишком безумно.

— Я не могу, — прошептала я, и это была самая горькая правда, что я могла ему сказать.

Он отшатнулся, будто я ударила его. Его руки разомкнулись. Он смотрел на меня с таким потрясением и болью, что мне захотелось умереть.

— Значит, это конец? — его голос был хриплым, надломленным.

Я не могла ответить. Я могла только смотреть на него, чувствуя, как рушится все, что было между нами.

Он медленно покачал головой, повернулся и пошел прочь. Его фигура растворялась в сгущающихся сумерках, и с каждым его шагом во мне умирала какая-то часть.

Я осталась одна под старым дубом, смотря, как гаснет последняя полоска заката. Холод проникал в самое сердце. Я думала, что нашла любовь. А нашла лишь новую, еще более страшную боль.