Попаданка: Казачка

Глава 14. Решение

После той сцены у церкви станица затаилась. Шепотки стали еще тише, взгляды — еще осторожнее. Теперь все знали: сын атамана не просто увлекся городской — он был готов ради нее на бунт. Атаман Егор Трофимович хмурился, проходя по улице, и даже самые смелые казаки не решались заговорить с ним о чем-то, кроме хозяйственных дел. Ульяна Федотовна, говорят, слегла с мигренями.

Я же жила в странном подвешенном состоянии. С одной стороны — леденящий душу страх. Страх за него, за себя, за тетку. С другой — странное, горькое упоение. Он выбрал меня. Публично. Без колебаний.

Прошла неделя. Я не пыталась его искать, и он не подавал признаков жизни. Но связь между нами, оборванная у Оборванного дуба, снова возникла — незримая, натянутая, как струна, готовая зазвенеть от малейшего прикосновения.

И оно случилось. Вечером, когда я вышла во двор, чтобы затворить калитку на ночь, я увидела на ее грубых деревянных планках привязанный лоскут темной ткани. Сердце екнуло. Я сорвала его и, озираясь, скрылась в сенях.

Внутри был камень, обернутый в бумагу. Тот же угловатый почерк.

«Завтра. Полдень. Наша мельница. Приди. Решать.»

Всего три слова. Но они всколыхнули во мне все, что я пыталась затопить. Страх, надежду, любовь. «Решать». Значит, он что-то задумал. Что-то серьезное.

Ночь была долгой и бессонной. Я металась на постели, проигрывая в голове возможные сценарии. Он предложит бежать? Бросить все? Я была готова на все. И боялась этого всего.

На следующий день я сказала тетке, что пойду на речку постирать. Она кивнула молча, не задавая лишних вопросов. Ее взгляд говорил: «Твоя судьба. Сама решай».

Я шла к мельнице, и ноги были ватными. Солнце стояло в зените, пекло немилосердно. Кузнечики трещали в траве.

Он ждал меня там, у подножия старого, безжизненного сооружения. Он стоял, опершись о почерневшее бревно, и смотрел на реку. На этот раз он был в парадном казакине, как будто собрался на смотр. Увидев меня, он выпрямился. Лицо его было серьезным, решительным.

— Ты пришла, — сказал он. Не как констатацию факта, а с облегчением.

— Я пришла, — подтвердила я, останавливаясь перед ним.

Мы стояли друг напротив друга, и между нами висело все несказанное, вся боль последних дней.

— Я не могу больше так, Агафья, — начал он. Голос его был ровным, но в нем слышалась сталь. — Жить украдкой. Слышать, как тебя оскорбляют. Видеть, как ты прячешь глаза. Я не для этого вернулся из Петербурга.

— Что ты предлагаешь? — спросила я тихо.

— Я говорил с отцом, — сказал он, и его глаза вспыхнули. — Вчера. После того, как мать опять начала про невесту.

У меня перехватило дыхание.
—И... что?

— Сначала был гнев. Потом... молчание. Долгое. — Николай отвел взгляд, глядя на воду. — Он сказал, что я сошел с ума. Что я гублю свою жизнь и репутацию семьи. Что ты... — он запнулся, — ...что ты не нашего круга.

Старый, как мир, аргумент. Но от этого не менее болезненный.

— А потом, — продолжал Николай, и в его голосе появились нотки чего-то похожего на уважение, — он сказал, что если уж я такой упрямый осел, то должен по крайней мере сделать все по правилам. Не позорить семью тайными похождениями.

Я смотрела на него, не понимая.
—Что... что это значит?

Он повернулся ко мне, и в его глазах горел тот самый огонь, что свел меня с ума в первый раз. Огонь вызова. Огонь решимости.

— Это значит, что я должен посвататься к тебе. Как положено. Сватаху привезти, подарки, все как у людей.

Воздух вырвался из моих легких. Я смотрела на него, не веря своим ушам.
—Ты... с ума сошел. Твоя мать... станица... Они никогда не примут!

— А мне все равно! — он шагнул ко мне, схватил мои руки. Его ладони были горячими, твердыми. — Я не спрашиваю их разрешения! Я спрашиваю тебя! — он притянул мои руки к своей груди, и я почувствовала бешеный стук его сердца. — Агафья. Согласна ли ты стать моей женой? Не тайком. Не украдкой. А перед Богом и людьми.

Слезы хлынули из моих глаз. Я пыталась их сдержать, но не могла. Это было слишком. Слишком много. Слишком страшно. Слишком... счастливо.

— Ты понимаешь, на что идешь? — прошептала я сквозь слезы. — Они будут травить тебя. Травить нас.

— Пусть пытаются, — его губы тронула та самая, дерзкая ухмылка. — Мы выстоим. Вместе.

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни тени сомнения. Только любовь. Только вера. В нас.

Я думала о своем прошлом. О мире, который я потеряла. О мире, в который я попала. Одиночество. Борьба. Страх. И этот человек... этот упрямый, гордый, прекрасный человек предлагал мне не просто брак. Он предлагал партнерство. Союз. Он видел во мне не слабую женщину, а равную.

— Да, — выдохнула я. Слово было тихим, но оно прозвучало как выстрел. — Да, Николай. Я согласна.

Его лицо озарилось таким светом, что затмило солнце. Он не стал кричать, не стал смеяться. Он просто притянул меня к себе и обнял так крепко, что у меня снова перехватило дыхание. Я уткнулась лицом в его грудь, в дорогую ткань казакина, и плакала. Плакала от страха, от счастья, от облегчения.

— Все будет хорошо, — шептал он, гладя мои волосы. — Я обещаю. Я не позволю никому тебя обидеть.

Мы стояли так, обнявшись, у старой мельницы, и казалось, что весь мир замер, признавая наше право на любовь. Потом он осторожно отстранился, все еще держа меня за руки.

— Завтра, — сказал он. — Завтра я приду к вам с отцом и сватахой. Будь готова.

Завтра. Все должно было решиться завтра. Страх снова сжал мое сердце, но на этот раз ему противостояла новая, твердая уверенность. Его уверенность.

— Я буду готова, — сказала я.

Он наклонился и поцеловал меня. Это был поцелуй — печать. Обещание. Начало новой жизни.

Он проводил меня до околицы, и на прощанье снова поцеловал — быстро, но со всей силой своих чувств.

— До завтра, моя невеста, — прошептал он.

— До завтра, мой жених.

Я шла домой, и мир вокруг сиял ослепительными красками. Завтра нас ждал бой. Бой с предрассудками, с традициями, с целым миром. Но мы будем сражаться вместе. А против такой силы, как я уже поняла, не устоять ничему.