Попаданка: Казачка

Глава 16. В ожидании венца

После визита сватов станица загудела, как растревоженный улей. Одни качали головами, предрекая нам скорый разлад и несчастье. Другие, в основном молодежь, тайно восхищались «атаманычем», который пошел против воли отца ради любви. Но все, как один, с жадным любопытством ждали продолжения — как же будут проходить приготовления к свадьбе, которую одни считали позором, а другие — романтической историей.

Наша скромная хата с тех пор будто превратилась в проходной двор. Тетка Василиса, сначала оглушенная происшедшим, быстро пришла в себя и с невиданной энергией взялась за подготовку. Ко мне потянулись женщины — соседки, дальние родственницы, просто любопытные. Они приходили под предлогом помощи, но на деле — разглядеть «ту самую», что сумела приворожить сына атамана.

Однажды днем, когда мы с теткой шили мне приданое — простые, но добротные рубахи и платья, — дверь скрипнула, и на пороге появилась высокая, стройная женщина с лицом, как у мадонны, и холодными, как лед, глазами. Ульяна Федотовна.

Тетка так и замерла с иголкой в руке. Я медленно поднялась, встречая ее взгляд.

— Василиса, Агафья, — кивнула она, не удостоив нас улыбкой. Ее голос был ровным, вежливым и безжизненным. — Не помешаю?

— Да как же, Ульяна Федотовна, милости просим! — засуетилась тетка, сметая со стола обрезки ткани.

Атаманша вошла, окинула взглядом нашу бедную горницу, и ее тонкие губы чуть скривились. Она села на лавку, поправив складки своего дорогого шерстяного платья.

— Пришла по делу, — сказала она, обращаясь больше к тетке, чем ко мне. — К свадьбе готовиться надо. Обычаи блюсти. — Она достала из ридикюля небольшой, туго набитый кошель и положил на стол. — На подвенечное платье и убранство. Шелк и кружева я пришлю со своей портнихой. Негоже невесте атаманова сына в ситце под венец идти.

В ее словах не было щедрости. Было холодное исполнение долга. Унизительная милость.

Тетка заерзала, не зная, как реагировать. Я подошла к столу и мягко, но твердо отодвинула кошель обратно к Ульяне Федотовне.

— Благодарим за заботу, — сказала я ровно. — Но у нас все есть. Я сама сошью себе платье. Из той ткани, что сочту нужной.

Глаза атаманши сузились. В них мелькнуло что-то злое, уязвленное.
—Ты отказываешься от помощи семьи, в которую входишь?

— Я принимаю помощь с благодарностью, но не милостыню, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — И я еще не вошла в вашу семью. А когда войду, то буду одеваться так, как подобает моему положению и... моему вкусу.

Тетка, казалось, перестала дышать. Ульяна Федотовна медленно поднялась. Ее лицо было маской ледяного спокойствия.

— Очень хорошо, — сказала она. — Как знаешь. Но помни, девочка, в нашем доме свои порядки. И тебе придется их принять. Все.

Она развернулась и вышла, не прощаясь. Тетка, когда дверь закрылась, рухнула на лавку.

— Агафья! Да ты с ума сошла! Атаманшу прогневала! Она же тебя сживет со свету!

— Она и так сживет, тетя, — вздохнула я, поднимая кошель. — Стоило мне только согласиться. Так уж лучше с открытым забралом.

Я отдала кошель тетке.
—Спрячь. Это все равно ее деньги. Мы их не тронем.

Позже, когда я вышла во двор, чтобы наколоть дров для печи, я увидела его. Николай стоял у калитки, его лицо было озабоченным.

— Мать была здесь? — спросил он, подходя.

— Была, — кивнула я, опуская топор. — Приносила деньги на платье. Я отказалась.

Он удивленно поднял брови, а потом рассмеялся — коротко, с одобрением.
—Надо же. Ульяну Федотовну поставить на место... Мало кто решается. — Его улыбка сменилась серьезностью. — Она сказала что-то? Обидела тебя?

— Нет. Просто напомнила о порядках в вашем доме.

Он вздохнул, провел рукой по волосам.
—С ней... сложно. Она из старой семьи, очень гордая. Но она примет тебя. Со временем.

Я не стала спорить. Мы оба знали, что это неправда.

— А с отцом? — спросила я.

— Молчит. Как скала. Но не запрещает. Это уже много. — Он подошел ближе, взял мои руки. Они были в мозолях и в царапинах от дров. Он поднес их к губам, поцеловал каждую ладонь. — Скоро все это закончится. Ты не будешь больше колоть дрова, таскать воду...

— А что я буду делать? — перебила я его. — Сидеть в светлице да пяльцы держать? Вышивать узоры?

Он смотрел на меня, и в его глазах читалось понимание.
—Нет. Ты будешь делать то, что захочешь. Я не для того боролся за тебя, чтобы запереть в золотой клетке.

Его слова были бальзамом на мою душу. Он понимал. Он видел во мне личность, а не украшение.

— Я хочу помогать, — сказала я. — Хочу быть полезной. Не просто твоей женой, а... партнером. Как ты и говорил.

Он улыбнулся, его глаза смягчились.
—И ты ей будешь. Я обещаю.

Он обнял меня, и мы стояли так, в нашем скромном дворе, пока солнце не начало клониться к закату. Эти минуты были нашими островками покоя в бушующем вокруг нас море сплетен, предрассудков и скрытой вражды.

Вечером, когда я осталась одна, я достала из сундука простой, но качественный лен, купленный теткой еще до моего приезда. Я не хотела шелка и кружев Ульяны Федотовны. Мое подвенечное платье должно было быть моим. Как и мой выбор. Как и моя жизнь.

Я приступила к работе. Иголка в моих руках двигалась уверенно, будто я шила всю жизнь. Может, та, прежняя Агафья, и умела это делать. А может, это была я — Алина, нашедшая наконец свое место и свою цель.

Я шила и думала о нем. О его упрямстве. О его любви. О том, как он, не колеблясь, бросил вызов всему миру ради меня.

И я знала, что готова пройти с ним до конца. Через насмешки, через непонимание, через холодность его семьи. Потому что то, что было между нами, стоило любой борьбы. Оно было настоящим. Единственным, что имело значение в этой чужой, сложной, но такой прекрасной новой жизни.