Попаданка: Казачка

Глава 23. Исцеление

После перевязки Николка погрузился в беспокойный сон. Я не отходила от его постели, меняя компрессы и следя, чтобы не поднялась температура. В доме стояла тревожная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем стенных часов.

К вечеру его начало бить в жар. Лоб покрылся испариной, губы потрескались. Он бредил, бормоча отрывочные фразы о стычках на границе, о товарищах, выкрикивая чьи-то имена. В бреду его рука сжимала мою с такой силой, что кости хрустели.

— Не уходи... — хрипел он, ворочаясь на подушке. Его темные волосы прилипли ко лбу. — Останься...

— Я здесь, — шептала я, протирая его лицо прохладной тряпицей. — Я с тобой, мой храбрый дурак.

Он не слышал, погруженный в кошмар. В его бреду я мелькала то ангелом-хранителем, то неведомой угрозой.

— Кто ты?.. — вырвалось у него в одном из моментов ясности. Глаза, горящие лихорадочным блеском, впились в меня. — Откуда пришла?..

Сердце мое упало. Даже в полузабытьи его терзал этот вопрос.

— Я твоя жена, — твердо ответила я, прижимая ладонь к его пылающей щеке. — Твоя Агафья. И никуда я не денусь.

Он что-то пробормотал и снова провалился в забытье. Я сидела рядом, не в силах сомкнуть глаз, слушая его прерывистое дыхание. В эти часы страх потерять его затмил все остальные страхи. Какая разница, откуда я пришла, если сейчас он нуждался во мне?

Под утро жар спал. Он заснул глубоким, исцеляющим сном. Я, изможденная, прилегла рядом, не выпуская его руку из своей.

Я проснулась от того, что его пальцы шевельнулись в моей руке. Открыла глаза. Он смотрел на меня — усталый, бледный, но сознательный.

— Ты все еще здесь, — прошептал он. Голос был хриплым, но в нем прозвучало облегчение.

— Где же мне еще быть? — улыбнулась я, ощущая, как камень спадает с души.

Он медленно, преодолевая боль, поднял здоровую руку и коснулся моих волос, моих щек, как бы убеждаясь, что я настоящая.

— Я видел сны... — сказал он задумчиво. — Странные сны. Будто ты... уходишь. В какой-то туман. А я не могу догнать.

— Это был всего лишь сон, — прошептала я, прижимаясь щекой к его ладони. Его кожа была прохладной, болезненное пекло отступило.

— Не уходи, — попросил он, и в его глазах, обычно таких уверенных, читалась уязвимость, которую я видела редко. — Никогда.

— Обещаю, — сказала я, и в этот миг это было единственной правдой, которая имела значение.

Он потянул меня к себе, и я осторожно прильнула к нему, избегая больного плеча. Мы лежали так, слушая, как в доме просыпается жизнь. Свет раннего утра заливал комнату.

— Знаешь, — тихо сказал он, его губы касались моих волос, — когда пуля ударила... я подумал не о Боге, не о смерти. Я подумал о тебе. О том, что не успел... не успел сказать тебе всего.

Я подняла голову, смотря ему в глаза. В них не было насмешки, только серьезность и какая-то новая, глубокая нежность.

— Что не успел? — прошептала я.

— Что ты — самое важное, что случилось со мной, — сказал он просто. — Что эти месяцы с тобой... они были настоящей жизнью. А все, что до — лишь подготовка к ней.

Слезы выступили у меня на глазах. Я прижалась лбом к его, не в силах вымолвить слово.

— Я не понимаю тебя, — продолжал он, его пальцы переплелись с моими. — Твои странные знания, твоя сила... Но я знаю, что не хочу жизни без тебя. С твоими тайнами, с твоим упрямством, со всем.

Он поцеловал меня. Это был медленный, нежный поцелуй, полный исцеляющей силы и обещания. В нем не было страсти лихорадочных первых дней. Была глубокая, спокойная уверенность. Признание.

— Я люблю тебя, Агафья, — прошептал он, отрываясь. — Такая, какая ты есть. Со всеми твоими загадками.

Это было впервые. Он сказал это. Не «ты сводишь меня с ума», не «ты мне нужна». А «я люблю тебя».

И в этот миг я поняла, что отвечу ему тем же. Не как отчаянная девушка, попавшая в чужой мир, а как женщина, нашедшая свой дом.

— И я тебя люблю, Николай, — выдохнула я, и слова эти, такие простые и такие огромные, вырвались на свободу. — Больше всего на свете.

Мы смотрели друг на друга, и казалось, что комната наполнилась золотистым светом. Его рана, мои тайны, вражда его матери — все отошло на второй план перед этой простой, непреложной истиной.

Позже, когда я кормила его бульоном, он спросил:
—Ты действительно не испугалась? Когда увидела кровь?

— Испугалась, — призналась я. — Но не крови. А того, что могу тебя потерять.

Он улыбнулся, и в его глазах заиграли знакомые чертики.
—Ничего, жена. Я крепкий. Выживу. Ради тебя.

В этот день границы между нами окончательно стерлись. Он больше не был сыном атамана, а я — загадочной чужанкой. Мы были просто мужем и женой, нашедшими друг друга в этом суровом мире.

И когда вечером Ульяна Федотовна заглянула в комнату с кислым выражением лица, она застала нас сидящими на кровати. Я читала ему вслух какую-то книгу, а он, откинувшись на подушки, слушал, держа мою руку в своей. Она постояла мгновение, молча наблюдая за нами, и вышла, не сказав ни слова.

Но на этот раз в ее молчании не было ледяной враждебности. Было нечто иное... Признание поражения? Или, возможно, начало понимания, что против такой силы, как наша любовь, не устоять ни каким предрассудкам.