Попаданка: Казачка

Глава 24. Гроза над станицей

Лето вступило в свою самую знойную пору. Воздух над станицей дрожал от жары, пыль висела неподвижным облаком. Николай почти оправился от раны, лишь легкая бледность и осторожность в движениях напоминали о случившемся. Наши дни обрели новый, глубокий ритм, наполненный тихим пониманием и той самой любовью, что окрепла в испытании.

Но покой в степи — вещь обманчивая. Однажды вечером, когда мы с Николаем сидели на крыльце, наслаждаясь краткой вечерней прохладой, со стороны кордона прискакал гонец. Запыленный, с перекошенным от усталости лицом, он едва удержался в седле, подъезжая к дому атамана.

— Набег! — выкрикнул он, сползая с лошади. — С той стороны! Угнали табун с Верхнего луга! Казака убили!

Ледышка страха пронзила мне сердце. Николай мгновенно вскочил, его лицо стало жестким, каким я видела его в день нашей первой встречи — лицом воина, а не влюбленного.

— Сколько их? — отрывисто спросил он, уже снимая с гвоздя свой повседневный бешмет.

— Человек двадцать, не меньше! — гонец тяжело дышал. — Ушли в сторону границы, но недалеко. Можем нагнать!

Из дома вышел Егор Трофимович. Услышав новости, он не выразил ни удивления, ни страха. Его лицо было словно высечено из камня.

— Собирай дружину, — коротко бросил он сыну. — Я с тобой.

— Отец, твоя нога... — начал Николай, но атаман резко прервал его:

— Я еще не настолько стар, чтобы сидеть дома, когда моих людей убивают! Иди!

Николай кивнул и бросился к конюшне. Я стояла как вкопанная, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Все эти недели счастья, покоя... и вот она, суровая реальность этого мира, ворвалась в нашу жизнь снова.

Через полчаса на площади перед домом атамана собралась казачья дружина. Человек тридцать — зрелые, бывалые воины и молодые парни, с горящими глазами. Николай и его отец были в седлах. Они обменивались короткими, отрывистыми фразами, отдавая приказы.

Я стояла на крыльце, не в силах отвести взгляд от мужа. Он был другим — сосредоточенным, холодным, смертельно опасным. Таким я его еще не видела. Таким, каким он, вероятно, и был на самом деле — не просто влюбленным мужем, а казачьим офицером, сыном атамана.

Он подъехал ко мне, наклонился с седла. Его глаза были темными и нечитаемыми.

— Жди меня, — сказал он просто. Никаких нежностей. Никаких обещаний. Только приказ. И доверие.

— Возвращайся, — выдохнула я, и слова застряли в горле.

Он кивнул, тронул поводья и присоединился к отряду. Дружина тронулась, поднимая облака пыли. Я стояла и смотрела, как они удаляются, пока последний всадник не скрылся за поворотом.

В доме воцарилась гнетущая тишина. Ульяна Федотовна, бледная, но собранная, отдавала тихие распоряжения служанкам. Ее взгляд скользнул по мне, и в нем на мгновение мелькнуло нечто похожее на... понимание? Она знала этот страх. Она прожила с ним всю жизнь.

Я не могла сидеть сложа руки. Я пошла в кладовые, проверила запасы чистых тряпок, самогона для дезинфекции, лекарственных трав. Готовилась к худшему. Деятельность помогала заглушить голый, животный ужас, сжимающий горло.

Ночь тянулась мучительно медленно. Я вышла в сад, глядя в сторону границы. Небо на западе отсвечивало заревом далекого пожара. Где-то там был он. Мой муж. И от исхода этой ночи зависело все наше будущее.

Под утра я, изможденная, задремала, сидя на лавке в холле. Меня разбудил топот копыт. Я выскочила на крыльцо.

Они возвращались. Но не так, как уезжали. Лошади шли усталой рысью, многие всадники были с перевязанными головами и руками. Были и пустые седла. Сердце мое замерло, пока я лихорадочно всматривалась в приближающиеся фигуры.

И вот я увидела его. Он ехал впереди отряда, рядом с отцом. Его бешмет был в пыли, на левой руке — темное пятно крови, проступившее сквозь повязку. Но он сидел в седле прямо, его лицо было усталым, но спокойным.

Отчаяние сменилось таким облегчением, что у меня подкосились ноги. Я схватилась за косяк двери, чтобы не упасть.

Они подъехали к дому. Николай слез с коня, его движения были немного скованными. Он подошел ко мне. От него пахло пылью, потом, порохом и кровью.

— Все кончено, — сказал он тихо. Его голос был хриплым от усталости. — Табун отбили. Убитых нет, только раненые.

Я не могла вымолвить ни слова. Я просто смотрела на него, на эту живую, реальную плоть и кровь, вернувшуюся ко мне из ночного кошмара.

— Ты... ранен, — прошептала я, указывая на его руку.

— Пустяки, — он махнул здоровой рукой. — Зацепило. — Он посмотрел на меня, и в его глазах, наконец, появилась тень той нежности, что я знала. — Я же сказал — вернусь.

В этот момент из дома вышла Ульяна Федотовна. Она подошла к мужу, который медленно слезал с коня, опираясь на плечо одного из казаков.

— Егор? — в ее голосе прозвучала несвойственная ей тревога.

— Цел, старуха, цел, — пробурчал атаман, но позволил ей взять себя под руку и повести в дом.

Николай проводил их взглядом, а потом снова посмотрел на меня.

— Пойдем, — сказал он. — Помоги мне. Руку эту... заново перевязать надо.

Мы пошли в нашу комнату. Там, при свете лампы, я увидела, что рана на его руке была не такой уж и пустяковой — глубокая царапина от клинка, к счастью, не задевшая сухожилий.

Я молча принялась за работу. Промыла рану, наложила свежую повязку. Он сидел на кровати, покорный, усталость наконец взяла свое.

— Страшно было? — спросил он вдруг, глядя на мои руки, перевязывающие его рану.

— Ужасно, — призналась я. — Я думала... я думала, что не переживу, если...

— Не говори, — он положил свою здоровую руку поверх моей. — Я всегда буду возвращаться к тебе. Всегда.

Когда я закончила, он потянул меня к себе. Мы сидели на кровати, и он обнял меня, прижавшись лицом к моей шее.

— Там, в степи, — прошептал он, — когда клинки сверкали... я снова думал о тебе. О том, что у меня есть ради чего жить. Возвращаться.

Я обняла его, чувствуя, как его сильное тело дрожит от посленапряжения. Он был не просто воином. Он был человеком. Моим человеком.