Попаданка: Казачка

Глава 28. Под знаком новой луны

Зима вступила в свои полные права. Морозы сковали землю стальными объятиями, иней серебрил ветви деревьев, а снежные сугробы под окнами выросли до половины ставень. Но внутри дома атамана было тепло и светло — не только от пылающей печи, но и от той странной, новой гармонии, что установилась между его обитателями.

Однажды утром я проснулась с легкой тошнотой и головокружением. Спустившись к завтраку, я с трудом проглотила несколько ложек овсяной каши, чувствуя, как желудок предательски сжимается.

Ульяна Федотовна, сидевшая напротив, внимательно посмотрела на меня.
—Ты что-то бледная сегодня, Агафья. Не заболела?

— Нет, просто... не выспалась, наверное, — уклончиво ответила я, отодвигая тарелку.

Николай, уже собиравшийся на утренний объезд, нахмурился.
—Может, останешься дома? Полежишь.

— Пустяки, — махнула я рукой, хотя голова кружилась по-прежнему. — Пройдет.

Но «пустяки» не проходили. Тошнота преследовала меня несколько дней, сопровождаясь странной усталостью и обострившимся обонянием. Я списывала все на зимнюю хандру и непривычно тяжелую пищу.

Все прояснилось одним морозным утром, когда я, как обычно, зашла в кабинет атамана для работы с отчетами. Егор Трофимович что-то писал за столом, но, увидев меня, отложил перо.

— Садись, невестка, — сказал он необычно мягко. — Поговорить надо.

Я послушно опустилась на стул напротив, с тревогой глядя на него. Неужели я ошиблась в расчетах?

— Ты... — он запнулся, что было для него крайне нехарактерно, и с неожиданной неловкостью провел рукой по своим седым усам. — Ты в положении, что ли?

Воздух застыл у меня в легких. Я уставилась на него, не в силах вымолвить слово.

— Я... я не знаю, — наконец прошептала я, чувствуя, как жар заливает щеки.

— Гм, — атаман откашлялся. — Ульяна говорит... признаки налицо. И она, считай, родила троих, хоть и не выжили... — его голос дрогнул на мгновении, но он тут же овладел собой. — Сходи к знахарке Авдотье. Пусть посмотрит.

Весь день я ходила как в тумане. Беременность? Ребенок? Мысль была одновременно пугающей и ослепительной. Я машинально выполняла свои обязанности, не слыша обращенных ко мне вопросов.

Вечером, оставшись наедине с Николаем, я не решалась заговорить. Он что-то рассказывал о новых лошадях, купленных для дружины, но, заметив мое отсутствующее выражение лица, замолчал.

— Что с тобой, Агафья? — обеспокоенно спросил он, касаясь моего лба. — Опять нездоровится?

— Николай, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза. — Твой отец сегодня спросил... не беременна ли я.

Он замер. Его рука на моем лбу остановилась. Глаза расширились, потом сузились, пытаясь прочесть на моем лице подтверждение.

— И? — его голос был хриплым от напряжения.

— Я не знаю, — снова призналась я. — Но... возможно.

Он не закричал от радости, не подбросил меня на руки, как это бывало в романах. Он просто медленно опустился на колени передо мной, положил голову мне на колени и обнял меня за талию. Его плечи слегка дрожали.

— Господи, — прошептал он в ткань моего платья. — Господи...

Я опустила руку на его волосы, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. В его молчаливой реакции было больше любви и трепета, чем в любых громких словах.

На следующий день я, сопровождаемая Ульяной Федотовной, отправилась к знахарке Авдотье — старой, сморщенной женщине с глазами, как две черные изюминки. Та, пощупав мой пульс и внимательно посмотрев мне в глаза, хитро улыбнулась беззубым ртом.

— Будет у тебя сын, барыня. Крепкий, как отец. Уж я знаю.

Ульяна Федотовна, услышав это, перекрестилась, и на ее лице впервые за все время я увидела чистую, ничем не омраченную радость.

— Спасибо, Господи, — прошептала она. — Продолжатель рода.

Когда мы вернулись домой, новость уже облетела весь дом. Егор Трофимович встретил нас в холле. Он не говорил ничего, только подошел, положил свою тяжелую, шершавую руку мне на плечо и кивнул. В его глазах стояли слезы.

Вечером за ужином царило непривычное оживление. Даже Ульяна Федотовна разговорилась, давая мне советы по поводу питания и режима. Егор Трофимович, нарушая традицию, налил мне немного красного вина, «для крови».

Николай сидел рядом, не отпуская моей руки. Он почти не ел, только смотрел на меня с таким обожанием и гордостью, что мне снова становилось жарко.

Позже, когда мы остались одни в нашей комнате, он уложил меня в постель, как хрупкую драгоценность, и сел рядом, положив руку на мой еще плоский живот.

— Ты представляешь? — прошептал он. — Наш сын. Или дочь... — он улыбнулся. — Неважно. Часть тебя. И часть меня.

— Я боюсь, — призналась я, прижимая его руку к себе. — Это так... ответственно.

— Мы справимся, — он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Вместе. Как и всегда.

С той ночи все в доме изменилось. Ко мне стали относиться с удвоенной заботой и трепетом. Ульяна Федотовна лично следила за моим питанием, Егор Трофимович запретил мне поднимать что-либо тяжелее чашки чая. А Николай... Николай стал моей тенью. Он сопровождал меня повсюду, его взгляд постоянно следил за мной, полный любви, гордости и легкой тревоги.

Я же, чувствуя под сердцем новую жизнь, наконец-то по-настоящему ощутила свои корни в этом мире. Я была не просто Агафьей, женой Николая. Я была матерью его будущего ребенка. Продолжательницей рода. Хранительницей очага.

И впервые за долгое время мысль о том, что я чужая здесь, не вызывала в душе ни страха, ни боли. Потому что ребенок, что рос во мне, был самым настоящим доказательством того, что это — мой дом. Моя земля. Моя судьба. И никуда от нее я уже не денусь.