Попаданка: Казачка

Глава 31. Рассвет нового дня

Схватки нарастали, как морской прилив — сначала редкие и почти безболезненные, потом все чаще, все сильнее. Меня уложили в нашей спальне на широкую кровать, застеленную грубым, но чистым холстом. Ульяна Федотовна и тетка Василиса, прибывшая запыхавшаяся и перепуганная, хозяйничали в комнате, готовя горячую воду, чистые тряпицы.

Авдотья, знахарка, оказалась не суетливой старушонкой, а спокойной, даже величественной женщиной. Ее морщинистые, но удивительно сильные руки ощупывали мой живот, ее темные глаза изучали мое лицо.

— Все как надо, барыня, — сказала она своим скрипучим голосом. — Малыш лежит правильно. Сильная ты. Родишь легко.

Ее уверенность была заразительной. Я цеплялась за ее слова, как за спасательный круг.

За дверью слышались тяжелые, нервные шаги — Николай ходил по коридору, как раненый зверь. Иногда он останавливался у самой двери, и я слышала его прерывистое дыхание. Один раз дверь приоткрылась, и он просунул голову, его лицо было бледным, а глаза — полными такого ужаса, будто это ему предстояло рожать.

— Как ты? — выдохнул он.

— Уходи, дурак! — рявкнула на него Ульяна Федотовна, но в ее голосе не было злости, лишь усталое понимание. — Не мешай!

Дверь захлопнулась, и его шаги снова замерли за порогом.

Время потеряло смысл. Оно измерялось теперь только схватками — волнами боли, которые накатывали, сжимая тело в тисках, а потом отступали, давая передохнуть. В минуты затишья я слышала приглушенные голоса женщин, треск дров в камине, завывание ветра за окном.

Тетка Василиса, сидя у изголовья, вытирала мой лоб прохладной тряпкой и что-то бормотала — то ли молитвы, то ли слова ободрения. Ульяна Федотовна, стоя у ног, с невозмутимым видом наблюдала за Авдотьей, готовая в любой момент помочь.

— Дыши, Агафья, дыши, — повторяла Авдотья, ее руки лежали на моем животе, словно направляя ребенка. — Не тужься раньше времени. Ребенок сам знает, когда ему выходить.

Но терпеть становилось все труднее. Боль была огненной, разрывающей. Я кусала губы, чтобы не закричать, сжимая в руках скрученную простыню. В голове мелькали обрывки мыслей о больницах, обезболивающих, врачах в белых халатах... Но это был другой мир. Здесь и сейчас была только я, боль и три женщины, помогавшие мне пройти через это.

— Пора, — вдруг сказала Авдотья, и в ее голосе прозвучала команда. — Тужись, барыня! Давай!

Я собрала все свои силы, все свое упрямство, всю свою любовь к тому, кто ждал меня по ту сторону этой боли, и навалилась. Мир сузился до точки — до жгучего желания вытолкнуть из себя эту боль, этого ребенка.

— Вижу головку! — крикнула тетка Василиса, и в ее голосе прозвучали слезы. — Родная моя, еще немного!

Я тужилась из последних сил, чувствуя, как тело мое разрывается, и в то же время — какую-то невероятную, животную мощь. И вдруг — освобождение. Боль ушла, сменившись странной пустотой.

Тишину разорвал тонкий, яростный крик.

Я упала на подушки, обессиленная, вся в поту и слезах, и услышала счастливый голос Авдотьи:

— Мальчик! Здоровый мальчик, барыня!

Ульяна Федотовна, обычно такая сдержанная, рассмеялась сквозь слезы. Тетка Василиса рыдала, прижимая к груди руки.

Мне на живот положили что-то теплое, влажное, шевелящееся. Я открыла глаза. На мне лежал он. Мой сын. Крошечный, сморщенный, с темными волосиками и сжатыми кулачками. Он кричал, возмущенно морща личико, и его крик был самым прекрасным звуком на свете.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ворвался Николай. Он стоял на пороге, не решаясь подойти, его лицо было залито слезами.

— Входи, дурак, — сказала Ульяна Федотовна, и ее голос дрожал. — Посмотри на своего сына.

Он подошел к кровати, опустился на колени и смотрел на ребенка с таким благоговением, будто видел чудо.

— Агафья... — прошептал он, касаясь моей щеки. Его рука дрожала. — Ты... ты в порядке?

Я кивнула, не в силах говорить, и протянула ему ребенка. Он взял его на руки так осторожно, словно боялся раздавить. Малыш, почувствовав новые объятия, смолк и уткнулся крошечным носиком в грудь отца.

— Смотри, — прошептал Николай, и его слезы капали на пеленку. — У него... у него твои глаза. Зеленые.

Я рассмеялась сквозь слезы. Новорожденные дети не имеют цвета глаз, но ему уже мерещилось мое подобие в этом крошечном существе.

В дверях показался Егор Трофимович. Он не входил, стоял на пороге, и его суровое лицо было смягчено улыбкой.

— Ну что, атаман? — сказала Ульяна Федотовна. — Поздравляю с внуком.

Атаман кивнул, его глаза блестели.
—Молодец, невестка, — сказал он мне. — Крепкий парень. Будет продолжателем рода.

Комната наполнилась счастливым гулом. Женщины суетились, перевязывая и пеленая ребенка. Николай не отпускал его от себя, сидя на краю кровати и не сводя с него глаз.

Я лежала, слушая этот гомон, и смотрела на своего мужа и сына. Боль, страх, тоска — все осталось позади. Было только это мгновение. Это чудо.

Ребенка, вымытого и запеленутого, положили мне на грудь. Он утих, прислушиваясь к стуку моего сердца. Его маленькая ручка сжала мой палец.

— Как назовем? — тихо спросил Николай, садясь рядом.

Я посмотрела на лицо нашего сына, на его темные волосы и упрямый, как у отца, подбородок.

— Егором, — сказала я. — В честь деда.

Николай улыбнулся и кивнул.
—Егор. Да. Егор Николаевич.

За окном занимался новый день. Первые лучи солнца пробивались сквозь ставни, освещая нас троих — меня, моего мужа и нашего сына. Начиналась новая жизнь. Жизнь, в которой я была уже не просто Агафьей, не просто женой. Я была матерью. И это было самое важное звание в моей жизни.