Попаданка. Кельтские мотивы.

Глава 1.

Глава 1.

Сначала она думала, что это просто очередная волна боли.

Та, что накатывает откуда-то из глубины, захлёстывает, отбрасывает на край сознания и так же тяжело отступает, оставляя после себя липкий след слабости. Тело было тяжёлым, словно налитым чужой кровью и свинцом, дыхание сбивалось, сердце то замирало, то начинало биться слишком часто.

Она лежала, уткнувшись взглядом в тёмный деревянный потолок, и первое, что заметила — балки. Не просто дерево. Старое, с трещинками, с застрявшими в щелях пылинками, с редкими узлами, похожими на свёрнутые глаза. Между балками кое-где висели комочки паутины, цепляясь за крохотные занозы. Паутина была настоящая, не декоративная — с мелкими засохшими мушками.

Точно не архив, — странно спокойно отметила мысль.

Звук. Где-то шуршала ткань, тяжело вздохнули, раздался тихий, недовольный детский писк, очень близко. Запах… Она вдохнула глубже — и нос заполнила смесь дымного, чуть горького воздуха, кислого пота, отвара каких-то трав, старой шерсти и ещё чего-то сладковатого, молочного.

Она резко попыталась повернуть голову — и пожалела тут же: в висках словно кто-то стукнул молотком. Мир поплыл, но всё же сфокусировался: стены, сложенные из грубо обтёсанных бревен, свет от факела в кованном держателе, тяжёлые, изрядно потёртые портьеры у узкого окна, где по ту сторону угадывалась ночная серость.

Она лежала на широкой деревянной кровати, прикрытая не одеялом, а грубыми шерстяными покрывалами. Ткань царапала кожу. Под спиной чувствовалась соломенная тюфя, который в архиве точно не предусмотрен.

— Госпожа…

Голос был совсем рядом. Женский, негромкий, с этим мягким растяжением гласных, которое она много раз слышала в записанных интервью с современными носителями гэльского.

Элеонор перевела взгляд.

Над ней склонилась женщина — лет под сорок, может старше. Лицо уставшее, с мелкими морщинами у глаз, тёмные волосы зализаны под чепец, на плечах — выцветшая, но аккуратная шерстяная накидка. Глаза — внимательные, серые, без лишней суеты. В руках она держала свёрток, туго перевязанный пелёнкой.

Свёрток дёрнулся, пискнул недовольно, и Элеонор вдруг ясно осознала: там ребёнок.

— Вы с нами, миледи? — Женщина наклонилась ближе, вглядываясь. — Не пугайте нас так.

Миледи.

Слово прозвучало не как игра, не как любезность, а как обычное, обыденное обращение. Так, как в хрониках обращались к жене малозначительного, но всё же знатного человека.

Рот сам собой отозвался: губы шевельнулись, но голос поначалу не послушался. Она сглотнула, чувствуя сухость, будто ей сутки не давали воды.

— Я…

Осипший звук сорвался, и она раздражённо закашлялась. Женщина тут же придвинулась ближе, поднесла к губам глиняную кружку.

— Потихоньку, госпожа. Воды.

Вода была тёплой, с лёгким привкусом золы и чего-то травяного, но показалась вкуснее любой бутилированной. Горло почти болезненно обрадовалось.

— Как вы себя чувствуете? — осторожно спросила женщина, когда кружка опустела наполовину.

Как я себя чувствую?

Ответ: «как человек, который только что вывалился из собственного века в чужое тело в чужом доме и очень боится пошевелиться», — звучал не лучшим вариантом.

Элеонор закрыла глаза на мгновение, собираясь.

Тело отзывалось болью особенно ярко внизу живота и между бёдер. Ноги казались ватными, слабость накрывала с головой, но при этом где-то глубоко внутри пульсировало странное, почти звериное ощущение: не просто «мне больно», а «я выжила».

— Голова… — тихо выдохнула она. — И…— взгляд сам скользнул вниз, к распухшему, туго перетянутому полотном животу. — Всё… тянет.

— После таких родов ещё и не так тянуть будет, — без лишних сантиментов сказала женщина. — Вы крепкая, миледи. И слава святой Бригитте, и святому Колумбе, что вы с ребёнком оба уцелели.

Она произнесла имена так буднично, что у Элеонор, даже через боль, что-то дрогнуло внутри. Бригитта. Колумба. Точные маркеры.

Север. Кельты. Монастырская традиция…

Голова закружилась ещё сильнее — на этот раз не только от физического состояния.

Свёрток в руках повитухи снова пискнул и дёрнул ручкой из пелёнки. Она заботливо прижала его к себе, потом подняла повыше, чтобы Элеонор могла видеть.

— Смотрите, миледи. Мальчик крепкий. Криком мир встретил, выносливый будет.

Мальчик.

Существо, которого ещё несколько часов назад не было ни в одном варианте её личной реальности, сейчас лежало почти в вытянутой руке от неё, шевеля сморщенным носом и сжатыми кулачками. Лицо, как и у всех новорождённых, больше походило на маленький сердитый комочек, но глаза… когда ребёнок на секунду приоткрыл веки, Элеонор увидела темно-синие, ещё мутные, но яркие глубины.

Её горло сжало странной, чужой эмоцией.

Это не мой ребёнок. Это вообще не моя жизнь.

Но тело отреагировало иначе. Грудь налилась тяжестью, внизу живота что-то болезненно дёрнулось. В мозгу промелькнула сухая, почти циничная мысль: лактация. А следом — тёплая волна чего-то, что она боялась даже назвать.

— Как… — голос всё ещё слушался плохо. — Как его зовут?

Женщина удивлённо подняла брови.

— Вы сами же велели назвать его в честь деда по мужниной линии, миледи. Фингал.

Она произнесла имя с гордостью, как знамена перед началом боя.

Фингал, — повторила про себя Элеонор. Старинное, тяжёлое, очень местное имя. Слишком правильное, чтобы быть случайным. Всё сходится. Слишком хорошо, чтобы быть сном.

— А… — она замялась. — А я…

— Вы — Элайн, — мягко, но уверенно подсказала женщина. — Элайн мак Керн. Жена лорда Ронана.

Элайн. Ронан. Мак Керн. Зубцы выстраивающегося пазла щёлкнули так громко, что ей захотелось зажать уши.

Элеонор Хардинг, — одна часть её личности упрямо держалась за это имя, как за якорь.
Элайн мак Керн, — другая уже приняла его как данность.

Голова закружилась от попытки удержать сразу обе реальности.

— Ударилась, должно быть, сильно, — пробормотала женщина — повитуха? служанка? — больше себе, чем ей. — Крови столько утекло… Лекарь говорил, что вы можете не вспомнить всего. Главное, что живы. Остальное придёт.