Попаданка. Кельтские мотивы.

Глава 3.

Глава 3.

Утро пришло не сразу светом, а ощущением чужой тяжести рядом.

Сначала Элайн не могла понять, что именно её будит: не звук, не холод, не боль. Что-то тёплое, плотное, упругое касалось её плеча, сопело, ёрзало, и к этому примешивался знакомый уже запах — молока, младенческой кожи и влажной ткани.

Она открыла глаза рывком — и тут же зажмурилась от режущего, хоть и слабого света, пробившегося через узкое окно. Через пару вдохов зрение привыкло, и мир обретал форму: деревянный потолок с балками, одинокий факел в железном держателе, уже только тлеющий, серый утренний полумрак, дым от очага, тянущийся в щель.

Рядом, почти у самой её груди, лежал Фингал.

Не в люльке — прямо на кровати, на сложенном в несколько раз покрывале, чтобы не простудить. Замотанный в пелёнки, с круглой, чуть приплюснутой макушкой, он щурился, морщился и пытался подползти поближе, при этом мелко и возмущённо фыркая. Пухлый кулачок цеплялся за её рубаху.

Она всё ещё не привыкла к тому, как легко её тело реагирует на его близость — как наливается тяжестью грудь, как расслабляется живот, как странным образом успокаивается дыхание. В XXI веке она знала об этом только из книг и чужих рассказов; здесь же тело знало само.

— Доброе утро, боец, — хрипло сказал голос, который теперь принадлежал ей.

Фингал в ответ сморщился и выдал такой возмущённый крик, что эхо проскользнуло по балкам.

За дверью послышалось шуршание, знакомый поспешный шлёп-шлёп босых ног, и через секунду в комнату протиснулась Айне, придерживая дверь бедром. Она будто всегда входила чуть боком — тонкая, длинноногая, чуть слишком высокая для своего возраста, неуклюжая, как жеребёнок.

— Миледи! — испуганно выдохнула она, прижимая к себе свернутый тюк белья. — Я клянусь святыми, я всего лишь пошла за чистыми пелёнками, а он уже у вас на ложе!

— Похоже, ему не нравится спать в одиночестве, — сухо заметила Элайн.

Айне, отдышавшись, осторожно подошла ближе, посмотрела на дитя, потом на госпожу.

— Брианна говорит, что у него голос будет, как у лорда, — шёпотом сообщила она, будто делилась важной тайной. — Слышали, как он ночью надрывался?

— Слышали все, — тихо сказала Элайн. — Как и весь дом — что он живой. Это неплохо.

Она приподнялась, опираясь на локти, и сразу ощутила, как тянет низ живота. Боль уже не резала, не ломала пополам, но сидела там, тяжёлая, вязкая. Она чуть скосила глаза вниз: под грубой, но чистой льняной рубахой проступала тугая повязка — Нори не пожалела ткани, перетянула так, словно хотела удержать внутри и внутренности, и всё, что могло выпасть.

На ней была другая рубаха, не вчерашняя — свежая, чистая, даже слегка шуршащая от плотной ткани. Волосы, высушенные за ночь, лежали тяжёлыми прядями, до сих пор пахли вчерашним отваром — полынью, пижмой, можжевельником. Кожа на голове приятно тянулась; она осторожно подняла руку и провела гребнем, лежавшим на сундуке, по прядям.

Ни одной серой точки на зубьях.

Маленькая победа номер один, — отметила она мысленно.

Комната тоже немного изменилась. С полки у стены исчезла старая, засаленная скатка какой-то ткани; взамен на столике возле кровати стояла чистая глиняная миска с водой и сложенное полотенце. Зола в очаге была аккуратно сгребена, край тлеющего полена пододвинут ближе к центру.

Либо Нори, либо Айне. Дом понемногу слушал. Пока не понимал, но уже прислушивался.

— Леди Морвен спрашивала, — неуверенно начала Айне, поправляя край подола, — сможете ли вы спуститься в нижнюю залу к трапезе.

— Она не спрашивала, — ровно сказала Элайн. — Она велела.

Айне смутилась, но кивнула.

— Да, миледи. Спрашивает — так у вас говорит только лекарь и отец Энох, когда про душу говорят. Леди… приказывает.

Отлично, ещё один тонкий штрих к картине власти, — подумала Элайн.

— Скажи леди Морвен, — продолжила она, — что я спущусь. Но мне нужно одеться как человек, а не как больная. Поможешь?

Айне вспыхнула, закивала.

— Конечно, миледи!

Она поставила тюк на сундук и развернула его. На свет вывалился знакомый набор: нижняя рубаха — льняная, чуть грубая на ощупь; сверху — платье из плотной, но выцветшей зелёной шерсти; поверх — корсаж, простроченный, без косточек, но достаточно плотный, чтобы держать форму; шерстяные чулки; пояс из толстой кожи с простой пряжкой.

— Это лучшее, — виновато сказала Айне. — У вас было платье с вышивкой по подолу, но… нитки местами слезли.

Элайн провела пальцами по краю зелёной ткани. На локтях кое-где были аккуратные заплаты в тон, по подолу — следы старой грязи, застиранной до блеклых разводов.

Обедневший род, — снова всплыло. — Даже лучшие вещи в прошлом времени.

— Это подойдёт, — ответила она. — Давай начнём.

Подниматься стоя было сложно, но с опорой на плечо Айне получилось. Рубаха цеплялась за повязку, подол бил по голым голеням, холод от каменного пола поднимался по ступням вверх. Каждый шаг давался непривычно тяжело, но тело слушалось.

Когда платье было надето, корсаж затянут, а шерстяные чулки натянуты, Элайн получила возможность взглянуть на себя.

Зеркала здесь не было — но было что-то лучше: небольшая, вылизанная до блеска металлическая пластина, полукруглая, укреплённая на стене. То ли отполированный старый щит, то ли кусок какого-то трофея. Поверхность всё равно искажала, как вода в колодце, но при определённом угле она могла различить лицо.

Она подошла, опираясь ладонью о стену, и посмотрела.

Лицо смотрело в ответ — очень похожее на то, к которому она привыкла в двадцать первый век, но… чуть иное. Те же русые волосы, только сейчас тяжелее и длиннее, собранные в простую косу; те же серо-зелёные глаза, но в них было больше тени, чем у архивной Элеонор; чуть более высокие скулы, тоньше губы, резче линия подбородка.

Чужой нос со своим оттенком упрямства. Её лицо — но такое, каким оно могло бы стать, родись она в другую эпоху.

Вот она, Элайн, — подумала она. — Не маска. Не чужой череп. Я — это я. Только в другом времени.