Попаданка. Кельтские мотивы.

Глава 4.

Глава 4

Утро пахло землёй.

Не небом, не свежестью и не росой из книжных картинок, а именно землёй — тяжёлой, уставшей, с примесью навоза, старого дыма и чьего-то кашля за стеной. Элайн проснулась от ощущения сырости в воздухе и странного ощущения: словно сам дом будто выдыхал вместе с ней — тяжело, натужно.

Она несколько секунд лежала, вслушиваясь.

Сначала — привычное за последние дни: сопение Фингала в люльке, скрип векового дерева где-то в перекрытиях, редкий треск угольков в очаге. Потом — шум ниже: загремело ведро, кто-то окликнул кого-то через двор, отозвалась собака. Чуть дальше — глухой гул: колёса по камню или по гравию, не разобрать.

Дом жил. Но жил так, будто каждый его звук жаловался.

Она выдохнула, потянулась — тело всё ещё отзывалось болью, но уже не той отчаянной, от которой рвёт сознание на нитки. Тупая ломота внизу живота, тянущая тяжесть в спине, слабость в ногах — всё было на месте, но к этому уже можно было относиться как к факту, а не к бедствию.

— Миледи?.. — осторожный шёпот у двери.

Элайн повернула голову. Айне стояла, взявшись обеими руками за косяк, будто боялась зайти дальше без благословения.

— Входи, — сказала она, голос всё ещё чуть хриплый от сна.

Девушка скользнула внутрь, прикрыв дверь пяткой. Волосы её выбились из косы, глаза блестели от поспешки.

— Леди Морвен велела спросить, — выдохнула она, — сможете ли вы сегодня выйти… наружу. Она сказала, что «пора глядеть правде в лицо».

Очень в её духе, подумала Элайн.

— Смогу, — ответила она. — Не упаду — уже хорошо.

Айне хотела возразить, но встретилась с её взглядом и промолчала.

Пока девушка возилась с одеждой, Элайн на секунду прикрыла глаза, собираясь.

Сегодня я не лежу. Сегодня я смотрю.

Её одели в простое, но чистое платье цвета выцветшей хвои, подпоясанное кожаным ремнём. Корсаж стягивал грудь и талию так, что спина невольно выпрямлялась — болезненно, но полезно. Сверху — грубая шерстяная накидка, защита от утреннего ветра. Волосы Элайн перехватила плетёной лентой сама: прямого зеркала всё равно не было, а ощущение собранности ей было важнее, чем идеальная укладка.

Она подошла к люльке. Фингал сопел, слегка морщась во сне, время от времени дёргая кулачком, и было в этом движении что-то невыносимо трогательное — и при этом пугающе ответственное.

Ты — не моя родная кровь, — честно признавалась она себе.
Но ты — моя ответственность, раз уж я здесь.

Её пальцы легли ему на лоб — тёплый, чуть влажный. Дышит ровно. Добрый знак.

— Принеси потом Брианну, — сказала она Айне. — Пусть накормит его, пока меня не будет. И скажи, что если кто-то сунется сюда без надобности — я запомню.

Айне кивнула с той серьёзностью, которую обычно оставляют для присяги, и выскользнула вперед.

Когда они спустились по каменной лестнице, ноги у Элайн едва не подогнулись на одном из поворотов. Ступени были неровными, местами крошились, скользили под подошвами. Она ухватилась за шершавый перила и мысленно добавила: лестницу тоже в список. Чуть позже, когда перестану падать сама.

Во дворе было прохладно. Небо — низкое, сероватое, но не грозовое; свет мягко растекался по камню, не режа глаз, а подсвечивая трещины и грязь.

Двор замка — не большой, не малый. Прямо — широкие ворота с тяжёлыми створками, сейчас приоткрытыми, за ними виднелась полоска дороги и дальний склон холма. Слева — конюшня, потемневшая от времени, с провисшей крышей; рядом — сарай, в котором, судя по запаху, хранили и старые телеги, и всё, чему не нашли места. Справа — невысокий каменный бортик вокруг колодца, обложенный плитняком, уже где-то просевшим.

Посреди двора разросся клочок травы — не аккуратный газон, не клумба, а просто упрямая трава, пробившая все запреты и выстоявшая под ногами людей и копыт. В одном углу валялась сломанная телега, в другом — куча расколотых пополам дров, кое-как сложенных.

Запахи обрушились сразу: сырость, конский пот, старый навоз, дым вчерашнего очага, и поверх всего — тонкая нота предстоящего дождя. Она вдохнула глубже.

Жилой двор. Но не ухоженный. Как человек, который давно не умывался, но ещё ходит.

— Госпожа.

Голос прозвучал с почтением, но без привычного подхалимства, скорее как у человека, который говорит с кем-то, кто может стать хозяйкой, а может и не стать — пока жизнь не решила.

К ним шла женщина плотного сложения, с широкими плечами и руками, на которых мышцы читались под тканью платья. Лицо обветренное, нос крупный, щёки чуть обвисшие, но глаза живые, внимательные. Платок на голове завязан плотно, так что ни одна прядь не выбилась.

— Я — Гвен, миледи, — представилась она, низко кивнув. — Леди Морвен велела мне проводить вас. Говорит: раз уж она решила «с этим телом бороться за дом», то пусть хотя бы знает, за что борется.

Слова прозвучали сухо, но без яда.

— С этим телом, — тихо повторила Элайн, краем губ усмехнувшись. — Ну что ж. Показывай, Гвен. Сначала — то, что ближе всего к голоду.

Гвен моргнула.

— К голоду, миледи?

— Кухня, кладовые, погреб, поля, огород, скот, — перечислила Элайн. — Всё, из чего едят. А дом, стены и война подождут.

Гвен кивнула чуть растерянно, но почти сразу развернулась, направляясь к боковому выходу из двора — туда, где низкая арка вела на задний двор.

Сзади, у стены, кто-то кашлянул. Элайн боковым зрением заметила тёмный силуэт — леди Морвен, немного в стороне, с тростью. Она не подошла. Просто стояла и смотрела. Её взгляд чувствовался кожей.

Ну что ж, свекровь. Смотри. Я тоже буду смотреть.

Они прошли под низкой аркой, и воздух изменился — стал менее задымлённым, более влажным. Перед ними открылась полоска склона, уходящая вниз: несколько грубо обозначенных грядок, за ними — небольшой участок, обнесённый низким каменным забором, дальше — холмы, поля и тёмная полоса леса на горизонте.

Огород был… не огородом.

Грядки угадывались скорее по привычке, чем по виду. Между ними — бурьян выше колена, крапива, лебеда, подорожник. В одном месте высовывали бледные, вытянувшиеся стебли капусты, их листья были объедены или червями, или кем-то ещё. Где-то пробивалась стлющаяся зелень, похожая на сорняк, но приглядевшись, Элайн увидела: это репа. Тончайшие, жалкие ростки, борющиеся за право выйти к свету из-под давления сорняков.