Попаданка-ключница проклятого дракона

Ключи от мёртвого крыла

— Разбудит наследницу — умрёт до рассвета.

Эти слова Ника услышала раньше, чем поняла, что лежит на полу.

Голос прозвучал где-то над ней — глухой, чужой, с тем особенным холодом, после которого люди уже не спорят, а только пятятся назад и молятся, чтобы речь шла не о них. Ника хотела открыть глаза, но веки будто примерзли. Под щекой был камень. Не плитка, не линолеум, не гладкий пол подъезда, где ещё недавно она поскользнулась на мокрых ступенях, торопясь домой, а настоящий камень — шершавый, ледяной, впитавший в себя запах сырости, пепла и чего-то старого, настолько древнего, что от этого хотелось не дышать.

На запястье тянуло тяжестью.

Она попыталась пошевелить рукой — и тут же вздрогнула от металлического звона. Что-то холодное ударило по полу рядом с её пальцами, ещё что-то скользнуло по камню, и вокруг раздался такой испуганный шёпот, будто она не просто пошевелилась, а подняла голову из собственного гроба.

— Очнулась…

— Да тише ты!

— Не подходи к ней. Ключи на ней.

Ключи?

Ника всё-таки открыла глаза.

Сначала мир расплылся. Высокие тени, факелы на стенах, чужие лица, наклонившиеся над ней, — всё качнулось, словно она смотрела через воду. Потом очертания стали резче, и сердце ударило так сильно, что больно отозвалось где-то в горле.

Она лежала в огромном зале.

Не в больнице, не на лестничной клетке, не в квартире, где должен был пахнуть кофе, мокрой курткой и дешёвым шампунем. Вокруг поднимались серые стены с узкими окнами, за которыми металась снежная мгла. По стенам тянулись выцветшие гобелены: драконы с раскрытыми крыльями, башни, объятые северным сиянием, женщины в тяжёлых платьях, державшие в руках связки ключей. У дальней стены стояли слуги — или кто они тут были? — в тёмной одежде. Никто не подходил близко. Все смотрели на неё так, будто ждали, что она сейчас улыбнётся и признается в чём-то страшном.

Ника рывком села.

Голова закружилась. Волосы упали на лицо — не её волосы. Слишком длинные, пепельно-светлые, холодные, как вода подо льдом. Она машинально схватила прядь и замерла, глядя на тонкие пальцы с бледной кожей и чужим перстнем на безымянном пальце.

Это были не её руки.

Не короткие ногти без лака. Не маленький шрам у большого пальца, оставшийся от разбитой чашки. Не её кожа, не её ладони, не её тело.

Она вдохнула, но воздух застрял.

На правом запястье действительно висела связка ключей. Не на ремешке, не на цепочке — будто вплавленная в широкий браслет из потемневшего серебра. Ключей было много: длинные, тонкие, грубые, изогнутые, с головками в форме крыльев, когтей, роз, глаз и замочных скважин. Они лежали на полу вокруг её руки, как металлические змеи, и Нике показалось, что один из них едва заметно дёрнулся сам по себе.

— Что это? — голос сорвался хрипло, и от собственного звучания ей стало ещё страшнее.

Голос тоже был не её.

Ниже, мягче, с лёгкой чужой протяжностью, будто каждое слово привыкло рождаться в другом мире.

Кто-то из служанок вздрогнул. Мужчина с седыми висками, стоявший ближе остальных, шагнул вперёд, но остановился ровно там, где заканчивался круг света от ближайшего факела. Он был худой, высокий, в безупречно застёгнутом чёрном сюртуке. Лицо его казалось высеченным из старого дерева: сухое, строгое, с глубокими складками у рта. Взгляд — внимательный и усталый.

— Леди Нивея, — сказал он. — Поднимитесь.

Ника уставилась на него.

— Я не… — Она сглотнула. — Я не Нивея.

В зале стало так тихо, что она услышала, как где-то далеко, за стенами, завыл ветер. Не просто ветер — будто огромный зверь провёл когтями по камню.

Седой мужчина не удивился. Даже бровью не повёл. Это было хуже, чем если бы он испугался. Значит, её словам заранее не собирались верить.

— Разумеется, — произнёс он ровно. — Сегодня вы уже не леди Нивея Рен. По воле лорда Морна и по клятве замка вы назначены ключницей мёртвого крыла.

Ника моргнула.

Слова были понятны по отдельности, но вместе складывались в безумие.

— Какой ещё ключницей? Какого крыла? Где я?

Слуги переглянулись. У одной женщины, совсем молодой, дрогнули губы, будто она хотела перекреститься, но вовремя сжала пальцы в кулак. Двое стражников у дверей напряглись. У них за спинами висели не ружья, не электрошокеры, даже не бутафорские мечи из театральной постановки, а настоящие клинки в ножнах. Тяжёлые. Потёртые. С таким оружием не позируют — им убивают.

Ника резко попыталась подняться, но длинная юбка путалась в ногах. Ткань была плотная, тёмно-синяя, расшитая серебром у подола. На груди — тугой корсаж, на плечах — чужой запах лаванды, пыли и холодного камня. Её замутило от осознания: она не просто где-то оказалась. Она была в чужой одежде, в чужом теле, под чужим именем.

— Я не понимаю, — сказала она тише. — Вы ошиблись. Меня зовут Ника. Ника Соловьёва. Я… я была дома. Почти дома. Там лестница была мокрая, я упала, и…

Она замолчала.

Потому что седой мужчина смотрел на неё с такой вежливой, неподвижной жалостью, что Ника вдруг поняла: он слышит не испуганного человека, а очередную ложь той, кого здесь давно решили не слушать.

— Меня зовут Тарвин, — сказал он. — Я старший дворецкий замка Морнов. С этого часа вы отвечаете за двери северного крыла, за покои, отмеченные чёрной печатью, и за ключи, которые замок оставил на вашей руке. Вы будете открывать то, что велено открыть, и запирать то, что велено запереть. Вы не покинете пределы замка без разрешения лорда. Вы не войдёте в белую детскую. Вы не приблизитесь к наследнице. Вы не станете произносить её имя в коридорах после заката.

Ника почти не слышала конца. Слова “не покинете” и “не приблизитесь” бились в голове, как птицы о стекло.

— Я ничего не сделала, — выдохнула она. — Я не знаю вашу наследницу. Не знаю вашего лорда. Я вообще никого здесь не знаю!

— Это уже слышали, — сухо сказал кто-то из стражников.