Попаданка. Миссия спасти Анну Бойлен.

Пролог.

Пролог.

Анна проснулась за минуту до того, как зазвонил будильник.

Глаза открылись в темноте, к которой зрачки уже успели привыкнуть, и привычный прямоугольник окна обозначился более плотным пятном — за шторой угадывался тусклый зимний свет. В комнате пахло остывшим чаем, бумагой и чем-то цитрусовым — вчера она в очередной раз пролила на диван апельсиновый гель для душа, пытаясь одновременно печатать и дописывать жалобу.

Она какое-то время лежала, слушая, как за стенкой соседи гремят посудой, как трубы в подъезде вздыхают, как где-то вдалеке по проспекту пробегает ранний автобус. Тело ещё не хотело двигаться, мозг уже листал дела, сроки, фамилии.

Будильник пискнул, и в следующую секунду квартира наполнилась резким, бесчувственным трелью.

Анна не дотянулась до телефона — уронила руку на тумбочку, зацепив стопку папок, и те со вздохом сползли на пол. Трель не прекращалась. Пришлось сесть.

— Ладно, — сказала она вслух, хрипло. — Я встала. Доволен, мир?

Мир ничего не ответил. Только будильник наконец-то замолчал, когда её пальцы нашли нужную кнопку.

Квартира была маленькой, но аккуратной. Однокомнатная, с немного уставшими стенами, белёсыми от недорогой краски, с кухней, где всё было на своих местах: электрочайник, два кружки, выцветшее полотенце с лимонами. На холодильнике — магнит с Лондоном: красный автобус, Тауэр и крохотная надпись Visit England.

Анна, проходя мимо, по привычке провела пальцами по автобусу.

Когда-то, лет десять назад, она действительно думала, что окажется там. На стажировке, потом — на коротком контракте, может быть, в какой-нибудь международной структуре, где будут ценить её умение вытащить правду из грязной, плохо сшитой версии событий. На экзаменах по международному праву она отвечала о Нюрнбергском процессе так, что профессор потом полпары занимался исключительно с ней, задавая дополнительные вопросы.

Теперь её международный масштаб помещался в троллейбус, два суда, три районных отдела полиции и эту кухню.

Она поставила чайник, пока тот наполнялся, достала из шкафчика банку с овсянкой, на автомате насыпала в миску. Вторая рука уже тянулась включать новости — и замерла.

Нет.

Сегодня — без новостей. Ей хватало чужой несправедливости на работе. Смотреть ещё и утренние репортажи про очередные дела о коррупции и бытовые убийства не хотелось.

Вместо телевизора — ноутбук. На крышке — ещё один британский стикер: силуэт короны Тюдоров. Подарок самой себе на защиту диплома. «Чтобы помнить, ради чего всё начиналось» — тогда она смеялась. Сейчас вспоминать было… двусмысленно.

Ноутбук ожил, моргнул, попросил пароль. Анна вбила его, допила почти кипяток — язык обожгло, но проснуться помогло.

Таблица дел на сегодня выглядела, как всегда, жизнерадостно. Три заседания, одно из них — апелляция по делу, которое она считала ключевым, две встречи с клиентами, один дурацкий выезд в отдел — «проконсультировать следователя», который будет смотреть на неё как на мешающую женщину, когда она начнёт задавать «неудобные вопросы».

Фамилии плыли перед глазами, как текст в старом учебнике. Она задержала взгляд на одной.

Климова.
Несовершеннолетняя.
Пункт: «грабёж, группа лиц».

Анна выдохнула.

Девочке было шестнадцать. На камере две тени, один капюшон, чья-то рука, дёргающая сумку у пьяной женщины. Девочку взяли потому, что жертва опознала «точно её». Жертва в показаниях путалась, меняла детали, уверенность у неё появлялась только после фразы следователя: «Вы же хотите, чтобы преступников наказали?»

— Конечно, — сказала Анна вслух, вспоминая стенограмму допроса. — Кто ж не хочет.

Она тогда сидела напротив девочки, худой, скукоженной в стуле, с выбившимися окрашенными волосами и обгрызенными ногтями. И ей хотелось взять за горло не только следователя, но и весь абстрактный механизм правосудия, в котором признание — король, а сомнение — лишний гость.

— Вы понимаете, что без признания суд всё равно вас осудит, — говорил следователь тихо, «по-отечески». — А так хоть срок меньше будет.

Девочка плакала и кивала. Анна смотрела на это через стекло и чувствовала, как внутри поднимается старая, хорошо знакомая злость.

Слишком хорошо знакомая.

Четыре года назад у неё было своё дело. Не уголовное — дисциплинарное. «Неправомерное давление на свидетеля». Она тогда подняла на смех плохую экспертизу, сделанную «для галочки», и настояла, чтобы суд не принимал её. Судья, уставший, сухой, раздражённый её подробностями, сделал пометку: «защитник мешает» — и через месяц у Анны начались проверки.

Официально она была «оправдана». Неформально — пару крупных клиентов ушло, тактично сославшись на «репутационные риски», а один из партнёров намекнул, что «надо быть гибче».

Она вышла из бюро сама.

Сейчас у неё была маленькая частная практика, пара помощников на полставки и дыра в душе размером с то самое ощущение — когда ты прав, но система говорит: «Неправильно, потому что не по форме».

Овсянка остыла. Она съела её, не чувствуя вкуса, глядя в экран, где ярким прямоугольником уже маячил ярлык папки «Тюдоры».

Она кликнула на него почти машинально.

Внутри — книги в pdf, записи лекций, конспекты, фотографии из поездки в Лондон пятилетней давности. Тогда она впервые посмотрела на Тауэр своими глазами, а не по документальным фильмам. Тогда же впервые поймала себя на странном ощущении: между камнями, по которым ходили десятки тысяч туристов, всё ещё витает что-то несказанное.

Её мама когда-то писала кандидатскую по английскому Возрождению. В их доме фамилии «Генрих», «Екатерина Арагонская», «Анна Болейн» звучали не реже, чем «бабушка Зина». Анне в детстве казалось, что это всё — просто «мамины сказки, только с плахой».

Потом она выросла.
И обнаружила, что история Анны Болейн — это не просто про «вторую жену, которая не родила сына». Это про обвинение, собранное по принципу «надо убрать — найдём статьи», про суд без реальной защиты, про предрешённый приговор.