Попаданка. Миссия спасти Анну Бойлен.

Глава 2.

Глава 2

Утро облеклось в ритуал.

Если бы не чужая память, Анна посчитала бы всё происходящее театральной постановкой. Но воспоминания Анны Болейн — не чёткие кадры, а обрывки ощущений — давали понять: каждый жест, каждый поклон, каждый шов на платье здесь имели значение. Ошибка могла стоить дороже самой драгоценной ткани в покоях.

Бет Томлинсон легко, но уверенно намыливала ей волосы над тазом, подсовывая под затылок сложенное полотенце. Вода была тёплой, пахла розмарином и ромашкой.

— Попробуйте опустить голову чуть ниже, Ваше Величество, — шёпотом сказала она. — Так удобнее будет смыть настой.

Анна закрыла глаза и позволила.

Чужое тело отзывалось неожиданно: она чувствовала, как к коже головы приливает кровь, как сердце всё ещё бьётся быстрее обычного. Но постепенно дыхание выровнялось. Пальцы Бет были лёгкими, ловкими. Она делала это не в первый раз.

Твоя жизнь здесь не вчера началась, — напомнила себе Анна. — Для них ты давно — королева. Единственная жена. Источник благодати и угрозы. А для истории — уже почти мёртвая.

— Бет, — тихо сказала она, — сколько сейчас времени?

— Ещё нет седьмого, миледи, — ответила та, аккуратно отживая прядь. — Отец Фишер сказал, что мессу начнут ближе к восьми, но король обычно выходит заранее.

Отец Фишер. Священник, при дворе пойманный между Римом и королём. Раньше, в книгах, это имя просто скользило по страницам. Теперь было человеком, который придёт держать чашу, когда король и его жена будут показательно благочестивы перед богом и двором.

Бет укутала её голову полотенцем, помогла сесть.

К зеркалу подвинули серебряный гребень. Волосы — тёмные, тяжёлые — стекали по спине.

— Госпожа Мэри велела надеть сегодня зелёное, — осторожно заметила Бет. — Она сказала, что этот цвет вам к лицу и король его любит.

Зелёное. Воспоминания Анны Болейн откликнулись лёгкой дрожью удовольствия: она знала, какое именно платье имелось в виду. Тонкий шёлк цвета недозревшего винограда, более тёмный бархат верхнего корсажа, вышивка по швам — золотая нитка с мелкими жемчужинами.

Вчера ты просто читала про их гардероб. Сегодня ты — часть витрины.

— Пусть будет зелёное, — сказала Анна. — И… позови госпожу Мэри, когда я буду готова.

Бет кивнула и исчезла в соседней комнате, где висели платья, хранились сундуки с бельём, шкатулки с украшениями. Шаги фрейлин, шорохи ткани — всё это сливалось в тихую рабочую какофонию женского мира.

Мир за стенами покоев был другим: мужским, громким, резаным. Там стучали шпорами, спорили о налогах, кричали о чести. Здесь же строили не менее опасные планы — шёпотом, за шёлком и лентами.

Мэри Шелтон вошла, не дожидаясь, пока её объявят — имела право.

— Ваше Величество, — мягко улыбнулась она. — Вы сегодня выглядите лучше, чем вчера.

Вчера — для Анны Ройс — было в другой жизни. Но память подкинула картинку: усталое лицо в зеркале, залитые слезами глаза, сжатые губы. Болезненный разговор с Генрихом о том, что «королеве следует быть осторожнее с поведением», недовольные взгляды, ощущение, что земля под ногами тоньше льда на Темзе в январе.

— Покойной ночью я, кажется, впервые выспалась, — ответила Анна. — Но кошмары всё равно находят дорогу.

Мэри взглядом отослала Бет, та, поняв, закрыла за собой дверь в гардеробную.

— Если бы я могла вытянуть ваши кошмары нитками, как вытягиваю узлы на вышивке, я бы сделала это не раздумывая, — тихо сказала Мэри. — Но, боюсь, это под силу не людям.

— Людям под силу устроить кошмар в яви, — отозвалась Анна. — И с этим нам как-то надо иметь дело.

Мэри чуть напряглась.

— Если речь о господине Кромвеле…

— Речь обо всех, кто считает, что королева — всего лишь пешка. — Анна подняла глаза. — Мэри, скажи мне… как ты думаешь, чего сейчас больше всего ждёт от меня двор?

Мэри замялась. Воспитание требовало ответить что-то безопасное: «молитвы», «покорности», «наследника». Но за годы, проведённые рядом с Анной Болейн, она привыкла к тому, что королева задаёт вопросы, на которые не отвечают штампами.

— Чуда, — сказала она наконец. — От вас всегда ждут чуда, миледи. Раньше — сына. Теперь… — её губы дрогнули, — теперь ждут либо покаяния, либо падения.

Анна тихо рассмеялась — коротко, безрадостно.

— Как удобно, — произнесла она. — Давать женщине выбор между самоуничтожением и казнью.

Слова прозвучали слишком остро. Мэри побледнела.

— Ваше Величество…

Анна подняла руку, останавливая её.

— Не бойся. Я не собираюсь бросаться с крыши дворца. Я слишком ценю свою шею.

И свою миссию, — добавила мысленно.

Пока женщины говорили, Бет и ещё одна служанка, Агнес, аккуратно расправляли зелёное платье, готовя его к надеванию. Корсаж с потайной шнуровкой, плотные рукава, более лёгкая нижняя юбка — всё продумано так, чтобы подчеркнуть фигуру, скрыть то, что должно быть скрыто, и напомнить всем: эта женщина — не простая.

Одевание королевы было почти ритуалом.

Сначала — тонкая нижняя сорочка. Потом — корсаж, стянувший талию плотным травяным запахом льна. Дополнительный слой ткани, защищающий от шёлка. Затем — сама зелёная туника, которую осторожно надели поверх, поправили плечи, линию декольте. Бархатные рукава застегнули на маленькие перламутровые пуговицы. В конце — длинный пояс с золотой пряжкой, который подчеркнул талию.

Анна чувствовала, как каждое прикосновение к её одежде приближает её к сцене, на которой ей предстоит играть.

— Какой головной убор вы желаете сегодня, миледи? — спросила Мэри, поднося к зеркалу два варианта. — Французский чепец или английскую шапочку?

Английская была более закрытой, строгой. Французский — изящнее, откровеннее, открывал больше линии волос, показывал, что она не собирается прятать себя в пуританскую раковину.

В памяти всплыла мамина лекция: «Анну Болейн не любили, в том числе, за её французскую манеру одеваться — слишком смело, слишком свободно, слишком “не наша”.»