Попаданка наоборот сварит вам компот

Глава 1. Борщ на двоих

Я беру нож, и рука сама знает, что делать. Свёклу режу тонко, соломкой — так, как учила бабушка, как делала всю жизнь, как буду делать, наверное, даже когда руки перестанут слушаться. Коля всегда говорил: «Ты её специально так ровно режешь, чтобы я любовался». Я смеялась и качала головой, но в душе мне было приятно, потому что он умел говорить такие вещи, от которых внутри становилось тепло, даже если на улице был декабрь.

Он садился за стол, наклонялся над тарелкой, закрывал глаза и вдыхал — долго, глубоко, как будто не ел неделю, хотя ел каждый день и всегда с аппетитом. Потом открывал глаза и говорил: «Вот это жизнь. Всё остальное — так, суета». Я ставила перед ним хлеб, наливала сметану в розетку, и мы ели молча. Не потому, что нам не о чем было говорить, — мы могли разговаривать часами и иногда спорили до хрипоты, но потом мирились за этим же столом. А потому, что борщ не любит суеты, борщ любит тишину и уважение. Коля говорил, что в тишине слышно, как овощи отдают свой вкус воде, как свёкла делится цветом, а морковь — сладостью. Я думала, он шутит, придумывает красивые слова, чтобы я улыбалась. Теперь я знаю — он не шутил.

Я режу свёклу и сейчас — тонко, соломкой, как резала всегда. Пальцы помнят, даже когда голова не хочет вспоминать, даже когда я стараюсь думать о чём-то другом. Они двигаются сами, привычным ритмом, отработанным за сорок лет кухонной жизни. Сначала пополам, потом на пластины, потом на полоски — ровные, одинаковые, как будто их вымеряли линейкой. Нож скользит по разделочной доске, оставляя за собой влажный красный след. Свёкла свежая, с рынка, от тёти Гали, которая всегда выбирает мне лучшую и говорит: «Алла, ты же для мужа берёшь, я знаю». Теперь я беру для себя, но всё равно говорю: «Для мужа». Тётя Галя кивает, заворачивает свёклу в газету и вздыхает. Она знает, что Коля умер, и я знаю, что она знает, но мы обе делаем вид, что ничего не изменилось, что он просто задерживается на работе и скоро придёт, сядет за стол и скажет: «Алла, я голоден, как волк».

Капусту шинкую — слышу хруст, белые веерки разлетаются по доске, и я собираю их в горсть и ссыпаю в миску. Капуста у меня всегда сочная, нежная, без жёстких прожилок, потому что Коля не любил жёсткую и говорил, что капуста должна таять во рту, а не скрипеть на зубах. Я всегда выбираю её руками, ощупываю каждый лист, принюхиваюсь — она должна пахнуть свежестью, а не гнилью, должна быть упругой и прохладной. В хорошей капусте есть что-то детское — белая, хрустящая, она не умеет притворяться, не умеет быть другой, и это мне в ней нравится больше всего.

Морковь тру на крупной тёрке, и кожура оранжевыми завитками падает в мойку, как осенние листья. Я люблю этот цвет — тёплый, солнечный, он напоминает о лете, о том, как мы с Колей ездили на дачу и он копал грядки, а я собирала морковь и мыла её прямо в ведре с колодезной водой. Зимой, когда за окном серо и тоскливо, когда небо кажется свинцовым, а дни такими короткими, что не успеваешь ничего сделать, морковь в борще возвращает мне то лето. Коля это тоже говорил, он вообще много говорил про еду и про меня. Он умел замечать такие вещи, которые я сама в себе не замечала, — он говорил: «Алла, у тебя руки тёплые, даже когда они в холодной воде», и я не понимала, что он имеет в виду, потому что руки как руки, обычные, рабочие. Теперь понимаю. Теперь я всё понимаю, но слишком поздно, потому что его нет, и никто не скажет мне таких слов больше никогда.

Лук режу — глаза щиплет, и я не вытираю слёзы, пусть щиплет, пусть хотя бы что-то чувствую, потому что внутри меня уже год пустота, и я боюсь, что если перестану чувствовать даже боль от лука, то стану совсем пустой. Лук у меня всегда мелкий, с золотистой шелухой, которая шуршит под пальцами и рассыпается на столе. Коля говорил: «Запах лука — это запах дома», и я тогда смеялась: «Дом пахнет пирогами, а не луком», а он качал головой и отвечал: «Пироги — это праздник, а лук — это будни, и будни важнее, потому что в них вся жизнь». Я запомнила эти слова и теперь, когда режу лук, думаю о буднях — о том, как Коля приходил с работы, как целовал меня в щёку, как говорил: «Чем пахнет?», и я отвечала: «Луком», и он улыбался и говорил: «Значит, я дома».

Кастрюля на плите, вода закипает, белые пузыри поднимаются со дна и лопаются на поверхности, оставляя маленькие кратеры. Я бросаю картошку кубиками, она сразу белеет, обжигается кипятком, и я смотрю, как кусочки погружаются в воду и становятся прозрачными по краям. Картошка у меня всегда крупная, рассыпчатая, не водянистая, потому что я покупаю её у одного продавца на рынке — дяди Васи, который уже старый, руки в земле, морщины глубокие, но глаза живые. Он помнит меня, всегда кивает и спрашивает: «Алла, для мужа?», и я киваю, и он вздыхает и добавляет лишнюю картофелину и говорит: «Пусть ест, на здоровье», и я беру и ничего не говорю в ответ, потому что слова застревают где-то в горле, и я не могу их выдавить, и дядя Вася понимает и отворачивается, чтобы не смущать меня.

Потом зажарка — лук, морковь, свёкла, томатная паста. Я всё делаю по порядку, как учила бабушка — сначала лук до золотистого, потом морковь, потом свёкла, и каждый овощ должен отдать своё тепло, прежде чем перейдёт к следующему. Нельзя торопиться, нельзя кидать всё сразу, потому что тогда они не подружатся, не отдадут друг другу свои соки. Бабушка говорила: «Борщ любит время, Алла, если ты его торопишь, он обижается», и я никогда не тороплю. Я стою у плиты, помешиваю деревянной ложкой, смотрю, как меняется цвет, как свёкла отдаёт свой сок и зажарка становится густой и тёмно-красной, как вишнёвый компот, как закат на юге, где мы с Колей были один раз, и он сказал, что небо такого же цвета, как моя зажарка. Шипение, запах на всю квартиру, и я вспоминаю, как соседка сверху всегда стучала в потолок и кричала: «Алла, вы меня изводите, у меня муж на диете!», а я отвечала: «Пусть приходит, налью ему тарелку, диета подождёт», и она смеялась, и её муж иногда спускался к нам, садился за наш стол, и Коля наливал ему водки и говорил: «За здоровье». Тот муж уже тоже умер — инфаркт, и диета не спасла, и теперь соседка сверху молчит, не стучит, не кричит, и я не знаю, жива ли она ещё или переехала, или просто перестала стучать, потому что некому больше готовить для мужа.