Попаданка. Недопустимый выбор дракона

1

— Что ты натворила, безмозглая дрянь?!

Голос лекаря Торгеса, жирный и мерзкий, как он сам, ворвался в утреннюю тишину лечебницы и взорвал ее, разлетевшись на тысячи острых осколков. Он заскрежетал по нервам, заставив вздрогнуть даже тех несчастных, что забылись под действием снотворных трав. Воздух, до этого пахнущий болезнью и сыростью, наэлектризовался, зазвенел от напряжения. Так бывает только перед самой яростной грозой.

Я не спешила поднимать голову. Пальцы, будто живущие своей жизнью, продолжали осторожно поправлять грубое, колючее одеяло на крохотном тельце. Под ними я чувствовала чудо — тихий, ровный стук маленького сердца. Слабый, но уже не срывающийся в паническую трель. Мальчик дышал. Глубоко, спокойно, больше не хрипя и не захлебываясь каждым вдохом.

Еще вчера он горел. Настоящим, испепеляющим огнем лихорадки, что сжирала его изнутри. Его кожа была сухой и горячей, как раскаленный в горне металл, а из груди вырывались сиплые, булькающие звуки. Смерть уже стояла у его изголовья, заглядывая в полуоткрытые глаза своими пустыми глазницами.

Но я ее прогнала.

Настойка из серебристого гриба, редкого и баснословно дорогого, сделала свое дело. Пять серебряных монет, которые этот жирный боров Торгес хранил для какого-нибудь богатого купца, превратились в спасенную детскую жизнь. По-моему, чертовски выгодный обмен.

— ГДЕ?! МОЯ?! НАСТОЙКА?! — Торгеса буквально трясло. Его пухлые щеки, обычно бледные и сальные, пошли уродливыми багровыми пятнами. Редкие, вечно грязные волосы на голове встали дыбом, а маленькие, глубоко посаженные глазки-бусинки налились кровью, превратив его в разъяренного кабана.

Вот теперь можно было и ответить. Медленно, давая ему насладиться моим показным спокойствием, я подняла голову и встретилась с ним взглядом. Без страха. Без тени раскаяния. В глубине души, там, где моя новая личность еще не до конца срослась с этим телом, я усмехнулась. Неужели этот ходячий студень всерьез думает, что может меня напугать? Меня? Я ему не бедная сиротка, я жизнь пожила.

— Я дала ее ребенку.

Голос прозвучал ровно и холодно. Ни единой дрогнувшей нотки. Мой собственный голос, а не писк забитой сироты, которая тут была еще несколько дней назад. Торгес замер, будто ему с размаху влепили пощечину. Его и без того приоткрытый рот отвис еще ниже, обнажая частокол желтых, кривых зубов. Он привык, что его помощница, эта несчастная забитая девочка, в чье тело я попала, при виде него вжимала голову в плечи и едва осмеливалась дышать. А тут — сталь в голосе и прямой взгляд. Непорядок.

— ДА-А-АЛА-А-А?! — его рев был почти осязаем. Он ударился о каменные стены, прокатился под низким потолком и заставил больных в самых дальних углах поглубже зарыться в свои вонючие одеяла. — Этому… этому подкидышу?!

Толстый, похожий на сардельку палец ткнул в сторону кровати, где лежал спасенный мной мальчик. Движение было таким резким и полным ненависти, что я инстинктивно шагнула вперед, всем телом закрывая ребенка от его взгляда. Мое. Не отдам.

— Ты хоть представляешь, СКОЛЬКО стоит эта настойка?! — Торгес, войдя в раж, начал размахивать руками, словно дешевый актер в провинциальном театре. В одной руке он сжимал глиняную колбу, и ее содержимое плескалось, вылетая наружу. По помещению тут же разнесся тошнотворный, резкий запах какой-то его фирменной мерзкой микстуры, смешиваясь с привычной симфонией ароматов — немытых тел, гноя и застарелых ран.

— Представляю, — спокойно ответила я, картинно вытирая руки о грубый фартук. — И представляю, что без нее мальчик умер бы еще до рассвета. А это, знаешь ли, плохо сказывается на репутации лечебницы. Трупы имеют свойство пахнуть.

Лекарь схватился за свои три волосины и сжал их в кулаке, словно пытаясь вырвать с корнем остатки разума. Его лицо из багрового стало приобретать нездоровый, пугающий фиолетовый оттенок. На жирном лбу выступили крупные капли пота.

— КТО?! МНЕ?! ЗА?! ЭТО?! ЗАПЛАТИТ?! А?! — он подскочил ко мне так близко, что я почувствовала ураганный запах из его рта — чудовищную смесь перегара от дешевого вина, чеснока и гнили. — Этот сопляк?!

Торгес резко развернулся к кровати. Мальчик уже не спал. Проснулся от дикого ора, но, вопреки моим ожиданиям, не плакал. Он просто сидел, прислонившись к стене, и смотрел на лекаря своими огромными, бездонными темными глазами. В них не было детского страха. Только усталая, всепонимающая обреченность взрослого, который уже видел в этой жизни всё.

— Да его подбросили, как паршивого щенка! — не унимался лекарь. — В рваные тряпки завернули и оставили на пороге подыхать! Сирота! Никчемный! Вырастет — станет вором или убийцей с большой дороги!

Его жестикуляция становилась все более размашистой. Рука сбила с полки несколько склянок. Послышался звон бьющегося стекла. Разноцветные жидкости растеклись по грязному каменному полу уродливыми лужами, шипя и смешиваясь.

— А ты, идиотка, потратила на него НАСТОЙКУ ЗА ПЯТЬ СЕРЕБРЯНЫХ! ПЯТЬ! Да за эти деньги можно купить отличную дойную корову! Или двух жирных овец! Или мешок лучшей пшеницы на всю зиму!

Я скрестила руки на груди. Поза получилась вызывающей, и это не укрылось от Торгеса. Его глазки-щелочки сузились еще сильнее.

— Можно было лечить травами! Обычными травами! — он ткнул пальцем в потолок, где висели пучки засушенных растений. — Мать-и-мачехой! Зверобоем! Подорожник, в конце концов, приложить! Они стоят жалкие медяки!

Господи, ну что за идиот, на залысину себе подорожник приложи, поможет?––пронеслось в моей голове, но в слух сказала другое.

— Травы не помогали, Я три дня поила его твоими отварами. Три дня меняла компрессы. Лихорадка только усиливалась. Он умирал. Медленно и мучительно. На твоих глазах. — отчеканила я, глядя ему прямо в переносицу.

— МОЛЧИ! — Торгес в ярости взмахнул колбой, и остатки зеленоватой жижи полетели прямо в меня. Я легко уклонилась, даже сама не ожидала, никак не привыкну к молодому телу. Мерзкая микстура со шлепком врезалась в стену за моей спиной, оставив на сером камне мокрое, дурно пахнущее пятно. — С каких это пор ты стала такой… такой дерзкой?!