Попаданка. (не)любимая жена князя

Глава 4

Аграфена Петровна Оболенская – поняла я, хотя никогда раньше не видела эту даму.

Она стояла на пороге, как монумент. Невысокая, но казавшаяся огромной благодаря царственной осанке и тяжелому, темно-бордовому шелковому платью, расшитому серебряными нитями. Серебро же сверкало в высокой, сложной прическе, собранной из седых, но еще густых волос. Лицо — бледное, с тонкими, бескровными губами и острым носом. Но главное — глаза. Холодные, пронзительно-голубые, как осколки зимнего льда. Они не горели гневом сына, нет. В них читалось спокойное, безраздельное презрение, смешанное с ледяным любопытством хищницы, рассматривающей попавшую в капкан мышь.

Откуда эта уверенность? – пронеслось в голове, мгновенно связывая образ свекрови с образом сына. – Она – корень. Или отражение?

– Марта Дмитриевна, – голос был тихим, мелодичным, как звон тонкого хрусталя, но каждый слог падал на сердце ледяной иглой. Она не вошла, а вплыла в комнату, ее тяжелая юбка едва шелестела по паркету, – Я застала тебя в слезах? Опять? После... разговора с Константином?

Она остановилась в двух шагах. Ее взгляд скользнул по моему заплаканному лицу, по простой домашней одежде, по чашке с недопитым чаем – оценивающе, как смотрят на неудачную покупку. В ее глазах не было ни капли жалости. Только холодное удовлетворение и... знание. Знание своей безнаказанности, своей власти здесь, в этих стенах, где ее слово, даже тихое, значило почти столько же, слово ее сына.

"Все его боятся"... – вспомнились слова Аннушки. А ее? Ее тоже боятся. Но по-другому. Боятся как ядовитую змею, которая прячет жало в бархате.

– Не нужно тратить силы на бесплодные эмоции, милая, – продолжила она, и слащавость в ее голосе была гуще меда и ядовитее цикуты, – Константин Викторович... он человек долга и порядка. Его гнев – лишь отражение его заботы о тебе, о репутации семьи. Ты должна это понять. – она сделала маленький шаг ближе. От нее пахло тем же приторно-цветочным, но резким парфюмом, что я учуяла при пробуждении. Запах казался теперь удушливым, как запах формалина, – Вчерашний вечер... – она покачала головой с мнимой печалью, но в голубых глазах вспыхнул холодный огонек, – Ты огорчила меня. Глубоко. Я приехала с открытым сердцем, желая утешить в твоей утрате, а ты... – она сделала паузу, давая ужасу вчерашних слов Марты снова ожить в моем воображении, – Ты отплатила черной неблагодарностью.

Ее рука, узкая, в кружевной манжете, с длинными, холодными пальцами, украшенными массивными кольцами, вдруг протянулась ко мне. Я невольно отпрянула, но она лишь поправила складку на моем плече. Прикосновение было легким, но я поежилась. Этот жест был похож на демонстрацию власти. Власти трогать, поправлять, указывать на несовершенство.

– Ты молода, Марта, – ее голос стал тиэхим, интимным и от этого еще более страшным, – И твоя... нервозность после смерти отца объяснима. Но пора взять себя в руки. Пора стать той, кем ты должна быть – достойной женой Константина Викторовича Оболенского. Твои капризы, твои странности... – она произнесла это слово с легким презрительным придыханием, – Они роняют его имя. И мое. А это, милая, непростительно.

Она снова посмотрела мне прямо в глаза. Ее ледяной взгляд буравил, выискивая страх, слабость, раскаяние. И я поняла – ее уверенность – это уверенность полного обладания. Она – мать. Мать того, кто здесь бог. Ее кровь течет в его жилах. Ее воля сформировала его железную сущность, или, по крайней мере, она свято в это верит. Она – неотъемлемая часть его системы власти. И она пользуется этим безраздельно. Ее власть – вторична, но от этого не менее реальна и ужасна для тех, кто ниже. Она – тень титана, но и тень может задушить.

Что нужно сделать? – думала я, глядя в эти бездонные голубые глаза. Жестокость Константина – прямая, как удар меча. Ее жестокость – изощренная. Это искусство унижать ледяной вежливостью, ранить сладким ядом слов, контролировать через тонкое, неуклонное давление. Она внушает страх не криком, а шепотом. Не угрозой немедленной расправы, а обещанием вечного, изматывающего недовольства ее сына, вечного осуждения в глазах мира, вечного чувства вины и несостоятельности.

– Константин говорил со мной, – произнесла она, отводя взгляд, как будто делясь великой тайной. – Он... разочарован. Глубоко. Но он справедлив. Он дает тебе шанс исправиться. – Она снова посмотрела на меня, и в ее взгляде промелькнуло нечто жесткое, предупреждающее. – Я тоже даю тебе этот шанс, Марта. Не упусти его. Завтра к обеду приедут гости. Скромные, но важные для дел Константина. Ты будешь присутствовать. Ты будешь любезна. Ты будешь безупречна. Поняла?

Это был не вопрос. Это был приказ. Политый сиропом, но не менее железный, чем приказ ее сына. В ее тихом голосе звучала та же абсолютная уверенность в праве повелевать. Уверенность, выкованная десятилетиями жизни в самой сердцевине этой системы, где ее слово, ее настроение, ее одобрение были законом для всех, кроме одного человека – ее сына. И перед ним она, возможно, испытывала тот же животный страх, что и все остальные, но тщательно прятала его под маской материнской власти и холодного достоинства.

– Поняла, Аграфена Петровна, – мой собственный голос прозвучал чужим, тихим, но удивительно ровным. Внутри все кричало, но на лице Марты не дрогнул ни один мускул. Я встретила ее ледяной взгляд. И в глубине моих зеленых глаз, надеялась я, она не увидела ни страха, ни покорности, а лишь ту же холодную регистрацию факта. Факта ее власти. Факта ее требований. И факта начала войны, в которой пока что все козыри были у нее и ее сына.

Она слегка наклонила голову, удовлетворенная моей внешней покорностью. Уголки ее тонких губ дрогнули в подобии улыбки – ледяной и безжизненной.

– Прекрасно. Отдохни, приведи себя в порядок. Я пришлю Аннушку помочь тебе выбрать платье. Завтра – важный день. Не подведи нас снова.

Она развернулась с той же грацией и выплыла из комнаты, оставив после себя запах удушающих цветов и ощущение ледяного прикосновения к горлу. Дверь закрылась беззвучно.