Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 2.

Я спала, мне снилась какая-то ерунда, будто я попала в другой мир, в тело чужой женщины. Меня затягивало в какую-то тьму, потом я очнулась рывком — как будто меня выдернули из глубины, где не было ни звуков, ни времени. В груди жгло, воздух вошёл слишком резко, и я закашлялась, хватаясь за одеяло. Пальцы сжали грубую ткань — не мою, чужую, и от этого простого ощущения меня накрыло ледяной волной.

Снова та незнакомая комната, низкий потолок, тёплый полумрак, запах золы и травяного настоя. Где-то потрескивала печь. И тишина — не городская, не привычная, а такая, в которой слышно, как дом живёт: как оседают доски, как шевелится огонь. Я поняла, что это не сон, что я не сплю.

И тогда случилось это.

Сначала — лёгкое головокружение, как при резком подъёме. Потом — боль, тонкая, но настойчивая, будто в череп вбили иглу. Я прижала ладони к вискам, но это не помогло. Внутри меня словно треснула перегородка, и в образовавшуюся щель хлынуло чужое.

Не картинки — жизнь.

Имена, запахи, привычки, страхи, стыд. Чужая память не спрашивала разрешения: она просто обрушилась, как вода с плотины.

Кэролайн.

Имя прозвучало внутри так уверенно, будто я всегда им была. И вместе с именем — ощущение дома: этот дом, эти стены, этот узкий коридор, скрип ступеньки у печи, пятно на потолке, которое она — я? — всё собиралась закрасить и не закрашивала. Воспоминание о том, как по утрам щёлкает замок на двери, как холодно бывает в ноябре, как в пальцах остаётся запах бумаги после работы с документами.

Я увидела — не глазами, а изнутри — кабинет в пансиона: стол, чернильница, стопки писем, печать с гербом, который раньше значил род, а теперь значил только долги и распроданную мебель. Я почувствовала, как Кэролайн стояла перед советом попечителей — бедным, упрямым, злым на жизнь — и слышала слова, которые теперь звучали и во мне:

— Вы назначены директором пансиона Святой Агаты.

Назначены. Не выбраны, не приглашены — назначены, потому что больше было некому. Потому что прежний директор сбежал, а место нельзя было оставить пустым: пансион держался на тонкой нитке пожертвований, на старых обещаниях, на привычке общества делать вид, что оно заботится о тех, кто выпал из благополучия.

Я резко выдохнула и согнулась пополам, как от удара. В горле поднялась тошнота.

— Это не моё… — сказала я вслух, но слова прозвучали жалко.

Чужая память не отступила. Она продолжила — упрямо, подробно, как будто пыталась доказать мне право на существование.

Пансион был бедный. Не тот, где я работала на Земле, с аккуратными стендами и проверками. Здесь бедность была не скромной, а настоящей: протёртые ковры, сквозняки, которые гуляют по коридорам, тонкие одеяла, заштопанные по десять раз. Мел и чернила экономили. Учебники передавали из рук в руки, страницы держались на нитках. Девочки носили форму, которую перешивали из старых платьев — одинаковый цвет, но разная ткань, разная степень изношенности, и по этому можно было понять, кто поступил недавно, а кто живёт здесь уже второй год.

И воспитанницы… они не были трудными или избалованными. Они были оставленными.

Туда попадали девочки из обнищавших родов — из тех семей, у которых когда-то были земли, титулы, фамильные портреты в золочёных рамах. А потом пришли долги, неурожаи, болезни, война — или просто время, которое безжалостно перемалывает тех, кто не умеет приспосабливаться.

В памяти Кэролайн всплывали истории — одна за другой, и каждая была как маленькая трещина в груди.

Вот Элин — тихая, с идеально прямой спиной. Её отец проиграл имение в карты за одну ночь, а утром застрелился в кабинете, чтобы не видеть позора. Мать сошла с ума и ходила по дому, разговаривая с пустыми стульями. Родственники быстро разобрали серебро и картины, а девочку — как ненужную вещь — отправили в пансионат, потому что так приличнее, чем держать её дома в нищете. Элин писала письма матери, но ответы приходили всё реже, а потом перестали приходить совсем.

Вот Марта — рыжая, с обветренными руками, хотя ей всего четырнадцать. Её семья держала маленькое поместье на окраине, пока одна зима не убила всё: скот пал, зерно сгнило, долги выросли. Отец ушёл на заработки и не вернулся. Мать пыталась устроиться служанкой, но заболела и умерла. Марта могла бы оказаться на улице, но какой-то дальний родственник, чтобы не пятнать фамилию, оплатил ей место в пансионате — самое дешёвое, в общей спальне, с условием, что она будет помогать на кухне и в прачечной.

Вот Сесиль — бледная, с глазами взрослого человека. Её отец был офицером и погиб, а мать снова вышла замуж. Новый муж не хотел чужого ребёнка в доме. Девочку отправили в пансионат под предлогом воспитания и образования, но на самом деле — чтобы она не мешала. Сесиль не плакала. Она просто перестала верить, что её можно любить.

И таких историй было много. Пансион был последней пристанью для тех, кого нельзя было пристроить удачно: слишком бедны для хорошего брака, слишком благородны для работы в лавке, слишком заметны, чтобы исчезнуть бесследно. Общество любило красивую картинку: мы заботимся о дочерях разорившихся домов. А в реальности эти девочки были как вещи на хранении — до тех пор, пока их не удастся отдать в гувернантки, в компаньонки, в служанки приличного дома или выдать замуж за кого-нибудь не слишком требовательного.

Некоторые попадали туда после смерти родителей. Некоторые — после того, как отцы подписывали бумаги о банкротстве и уезжали, оставляя детей на милость дальних родственников. Некоторые — потому что в семье оставался один кусок хлеба, и его нужно было отдать младшим мальчикам: наследникам, продолжателям рода. Девочек же пристраивали, потому что девочка — это расход. Девочка — это приданое, которого больше нет.

Я стояла посреди комнаты и чувствовала, как эти чужие судьбы цепляются за меня, как мокрые нитки за кожу. И самое страшное было не то, что мир другой. Самое страшное — что эти девочки были настоящими. Их боль — настоящей. И теперь, по какой-то нелепой, жестокой логике, я отвечала за них.