Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 3.

Я сидела над бумагами до тех пор, пока строки не перестали прыгать перед глазами. Паника никуда не делась — она просто устала и отступила на шаг, как зверь, который понял: добыча не убежит.

Мне нужно было увидеть пансионат. Не по отчётам. Не по чужим воспоминаниям, которые накатывали волнами и всё равно оставляли ощущение, будто я смотрю на жизнь через мутное стекло. Мне нужно было поехать туда самой — и понять, что именно мне досталось.

Я оделась быстро, почти механически. В этом теле всё было иначе: движения легче, пальцы послушнее, талия тоньше, шаг быстрее. Но внутри оставалась я — женщина, которая привыкла отвечать за других и которая теперь вдруг оказалась в мире, где ответственность пахла не выгоранием, а голодом и холодом.

На столе, под прессом, лежали ключи от пансиона. Я взяла их, и металл показался слишком тяжёлым.

Дорога заняла меньше времени, чем я ожидала. Дом Кэролайн стоял на окраине небольшого городка, а пансионат — в стороне, на старой земле, где когда-то, судя по памяти, был сад и беседки. Теперь сад был полумёртв: деревья стояли голые, кривые, с обломанными ветками, а дорожки заросли травой и грязью.

Здание пансионата выглядело так, будто его держали на честном слове. Камень потемнел от сырости, рамы местами были заклеены бумагой, чтобы не тянуло, а одна из створок окна на втором этаже висела криво, подпёртая изнутри палкой. Над входом ещё держалась вывеска — выцветшая, с облупившейся краской: Пансион Святой Агаты.

Я поднялась по ступеням и постучала, хотя могла бы открыть ключом. Глупая привычка — стучать в чужой дом. А это, выходит, теперь был мой.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и руками, красными от работы. Память подсказала имя сразу, почти болезненно: госпожа Бринн, экономка и одновременно всё, что здесь заменяло порядок.

Она посмотрела на меня так, будто пыталась понять, кто именно вернулся: прежняя директорша или кто-то другой. И я, кажется, не сумела скрыть этого же вопроса в собственных глазах.

— Госпожа директор… — сказала она негромко и отступила, пропуская меня внутрь.

Внутри было холодно. Не прохладно, а именно холодно — такой, который цепляется за щиколотки и поднимается вверх, заставляя тело напрягаться. В коридоре пахло варёной крупой, сыростью и старым мылом. Где-то далеко стукнула дверь, послышались быстрые шаги, и сразу — тишина. Не уютная, а настороженная.

— Где девочки? — спросила я.

— В учебной, госпожа, — ответила Бринн и чуть помедлила. — Учительницы языка и письма больше нет. Ушла сегодня утром.

Вот оно. Я знала из документов, но услышать вслух оказалось хуже.

— Ушла… как? — спросила я, хотя смысл был очевиден.

— Сказала, что ей нечем кормить своих детей, — ровно ответила экономка. — И что обещаниями она сыта. Простите, госпожа директор.

Простите. За что? За правду?

Я кивнула и пошла дальше.

Штат пансиона был смешным и страшным одновременно — как попытка удержать корабль в море, имея вместо команды горстку людей и дырявые паруса. Кроме экономки Бринн здесь была кухарка (она же помощница в прачечной), сторож, который приходил не каждый день, потому что ему тоже задолжали, и две учительницы: одна вела чтение, письмо и основы арифметики, другая — приличия, рукоделие и то, что в этом мире считалось необходимым для девочек, которым, возможно, придётся зарабатывать собой репутацию гувернантки или компаньонки.

Врач — по вызову. Священник — когда может. Дрова — если удастся достать. Язык и письмо, музыка, танцы — всё это в отчётах значилось, как будто существовало, но в реальности давно превратилось в воспоминание.

Мы дошли до двери учебной комнаты. Бринн постучала и открыла.

Там было двадцать девочек.

Я знала число из списка, но увидеть их всех сразу — другое. Они сидели на длинных лавках, за грубыми столами. У некоторых чернила были настолько разведены водой, что буквы на листах выглядели бледными, как призраки. У нескольких — пальцы в царапинах: от иголок, от стирки, от работы, которая не должна была быть детской.

Когда я вошла, они поднялись — слишком быстро, слишком синхронно. Как по команде, и замерли.

Я почувствовала на себе двадцать взглядов.

Не любопытных — нет. Не таких, как у девчонок на Земле, которые могли разглядывать нового взрослого с азартом. Эти взгляды были осторожными, затравленными, как у тех, кто привык: любое внимание заканчивается наказанием или унижением.

Учительница — худощавая женщина в тёмном платье — нервно поправила воротник.

— Госпожа директор, — произнесла она и сделала реверанс. — Мы… рады видеть вас в добром здравии.

Я слышала себя со стороны, когда сказала:

— Садитесь, пожалуйста.

Они сели, но не расслабились. Спины прямые, руки на коленях или на столе, глаза опущены. Как будто им запрещено занимать пространство.

Я прошлась взглядом по рядам, и память Кэролайн подсовывала имена, как подписи под портретами: Элин, Марта, Сесиль… ещё и ещё. Но рядом с именами всплывали пометки из списка: платёж прекращён, сирота, опекун отказался.

Я подошла ближе.

— Меня зовут Кэролайн Вейланд, — сказала я, понимая, что звучит нелепо: они и так это знали. Но мне нужно было произнести это вслух, закрепить. — Я… я хочу познакомиться с вами поближе. И понять, как вы живёте.

В комнате стало ещё тише. Девочки переглянулись — коротко, как будто боялись, что их заметят. Одна, самая маленькая, с тонкими косичками, сжала пальцы так сильно, что побелели костяшки.

Учительница кашлянула.

— Девочки, — сказала она, — отвечайте госпоже директору, когда вас спрашивают.

Я уловила в её голосе привычную нотку: не нарывайтесь. Не ради дисциплины — ради выживания.

Я начала задавать простые вопросы. Как их зовут. Сколько им лет, что они любят читать. Кто умеет шить, кто болеет. Ответы были короткими, осторожными. Многие говорили так, будто каждое слово может быть использовано против них.