Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 4.

Дом встретил меня тем, что у него, как у любого бедного дома, было два состояния: холодно и чуть теплее, если не жалеть дров. Я подбросила пару поленьев в печь и только тогда поняла, насколько устала — не телом, а головой. Усталость была вязкой, как клей: каждое решение требовало усилия, каждое движение — подтверждения, что я всё ещё здесь, в этом мире, в этом чужом теле, с этим чужим именем.

Я заставила себя перекусить.

На кухне нашлось немного хлеба — тёмного, плотного, с кислинкой, кусок сыра, который уже начал подсыхать по краям, и баночка яблочного варенья, почти пустая. Ещё был чай — не тот, к которому я привыкла на Земле, а травяной сбор: терпкий, пахнущий мятой и чем‑то горьким. Я отрезала ломоть хлеба, намазала вареньем так тонко, будто это золото, и ела медленно, глядя в огонь.

Денег не хватит, долги давят, учителя уходят, девочки голодают.

Если бы это была моя прежняя жизнь, я бы составила план, нашла людей, договорилась. Но здесь… здесь всё упиралось в власть. В бумагу. В право распоряжаться.

Пансион формально принадлежал попечительскому совету. Они назначали директора, они курировали, они же и держали пансионат на коротком поводке — ровно настолько, чтобы учреждение не умерло и чтобы им самим было удобно. А удобство таких людей всегда стоит чужих жизней.

Я допила чай и поняла: завтра я поеду к ним.

Не просить. Не оправдываться. Забрать.

Если Кэролайн — прежняя — решилась на невозможное и вытащила меня сюда не ради красивой истории, значит, она оставила мне хоть какую-то лазейку. И эта лазейка, судя по документам, была в их же жадности и в их привычке перекладывать ответственность.

Ночью я почти не спала. Лежала и слушала, как дом потрескивает, как ветер бьётся в ставни. Чужие воспоминания иногда поднимались, как пузырьки со дна: обрывки разговоров, лица, запахи. Но теперь я старалась не тонуть в них. Мне нужно было действовать.

Утром я одевалась тщательно, как на собеседование, где ставка — не должность, а судьбы двадцати детей.

Платье выбрала тёмное, строгое, без лишних украшений — но ткань была хорошей, и это было важно: здесь одежда говорила громче слов. Поверх — плащ, на шею — тонкий шарф. Волосы убрала так, как делала Кэролайн: гладко, аккуратно, без кокетства. В зеркало я посмотрела только один раз — проверить, не дрожит ли подбородок. Дрожать он не должен был.

Дорогу до здания совета попечительства я знала… и не знала одновременно. Ноги сами выбирали повороты, память тела вела меня через улицы, мимо лавок и контор, мимо каменных домов, где окна были богаче, чем весь наш пансионат. Но разум всё равно отмечал ориентиры, как будто я могла потеряться в любой момент: башенка с часами, мост через узкую реку, площадь, где торговки раскладывали товар прямо на брезенте.

Здание совета оказалось таким, каким и должно быть: солидным, сухим, с тяжёлой дверью и каменными ступенями, отполированными чужими сапогами. Внутри пахло чернилами, бумагой и властью — то есть тем, что всегда остаётся чистым, даже когда вокруг грязь.

Меня провели в зал заседаний. Там уже сидели трое мужчин и один пожилой секретарь с пером. Лица у них были одинаково «достойные»: спокойные, чуть усталые, чуть снисходительные.

— Госпожа Кэролайн, — произнёс один из них, самый полный, с золотым перстнем. — Мы слышали, вы оправились от… недомогания.

Недуг. Конечно. Любую правду здесь оборачивают удобным словом.

— Вполне, — ответила я. — И потому пришла обсудить пансионат.

Они переглянулись. Я почти физически почувствовала: они ожидали просьб. Денег, отсрочек, милости.

Я положила на стол папку с документами.

— Пансион находится в долгах, — сказала я. — Учителя уходят. Девочки питаются кашей на воде. Вы называете это попечительством.

— Мы делаем, что можем, — сухо заметил другой, худой, с острыми чертами.

— Нет, — ответила я. — Вы делаете, что удобно.

Я открыла папку и вытащила бумаги: акты, письма, отчёты, их подписи. Я видела, как секретарь напрягся, как перо зависло над листом.

— Я забираю пансион в полное владение, — произнесла я чётко. — Со всеми правами распоряжения. Вы снимаете с себя ответственность — и, соответственно, лишаетесь права вмешиваться.

В комнате повисла пауза. Потом полный мужчина усмехнулся, будто я сказала что-то милое.

— Госпожа, вы понимаете, что просите? Это учреждение… общественное.

— Оно не общественное, — спокойно ответила я. — Оно ваше только на бумаге, пока вам удобно. Но вы не содержите его. Вы не выполняете обязательств. И у меня есть основания потребовать передачи управления через суд.

Слово суд им не понравилось. Здесь суд — это не справедливость, а лишние расходы и риск, что кто-то начнёт задавать вопросы.

— Вы угрожаете? — прищурился худой.

— Я предупреждаю, — сказала я. — И предлагаю вам самый удобный выход: вы подписываете передачу. Я беру долги на себя. И вы больше не отвечаете ни за что.

Они снова переглянулись. Я видела, как внутри них шевелится облегчение: пусть забирает, лишь бы не мы. Но для вида им нужно было сопротивление — чтобы сохранить лицо.

— Это невозможно без обсуждения, — протянул третий, самый молчаливый. — Нужны формальности.

— Формальности уже готовы, — сказала я и достала заранее подготовленный проект. Память Кэролайн подсказала, какие формулировки они любят: ввиду обстоятельств, в целях сохранения, по взаимному согласию сторон.

Секретарь взял бумаги, пробежал глазами. Мужчины читали медленно, делая вид, что думают. На самом деле они думали о другом: как бы не оказаться крайними.

— Мы должны… — начал полный.

— Вы должны подписать, — перебила я мягко, но так, что это прозвучало как окончательная точка. — Или завтра эти бумаги увидит городской магистрат.

Это было рискованно. Я не знала, насколько здесь реально магистрат станет на мою сторону. Но я знала другое: они боятся огласки больше, чем ошибок.